dzhadzhur

Родители. 1937 год. Ереван (до моего рождения)

Почему-то считается, что дочки папины, а сыновья – мамины. Может, в этом есть что-то от Фрейда. Я не была исключением, и папа был для меня на первом месте, хотя в доме главенствовала мама.«Твой папочка», - часто с иронией говорила мне мама.
Папа был весь в работе. Он был предан идеям марксизма-ленинизма, и мы часто называли папу «большевиком» в самом лучшем смысле этого слова: принципиальность и преданность своим идеалам. Хотя большевики к тому времени давно трансформировались в «коммунистов» - карьеристов, приспособленцев, конъюктурщиков, демагогов и просто воров.
Папа прошел Великую Отечественную войну на Первом Белорусском фронте, в политотделе пехотного полка в звании майора. Имел Орден Отечественной войны и Красную Звезду, различные медали и приказы с благодарностями.
Все это он бережно хранил в своем армейском, повидавшем виды, коричневом кожаном планшете.
Когда папа ушел в отставку, ему не дали пенсию участника ВОВ, обосновав это тем, что он вернулся домой живой и невредимый. Какой цинизм!

Папа – Георгий Арменакович Паносян. Студент Ереванского Университета. 30-е годы

Родился папа в Западной Армении (сейчас это турецкая территория), в городе Игдыре Эриванской губернии, как было записано у него в паспорте.
До резни переехали в Ереван, где он закончил школу, поступил в университет, а вечерами работал на лесопилке рабочим.
По профессии папа был экономист, окончил Ереванский университет.
В 1936 году его взяли в армию в командный состав: тогда было не много кадров с высшим образованием.
Война застала нас в Смоленске, который бомбили в числе первых городов в начале войны.
Отсюда мы – мама, я, сестренка и бабушка, которая приехала к нам погостить – эвакуировались на Урал в Сарапул.
Ехали с бесчисленными остановками, в теплушке (товарный вагон) почти сорок дней.
По приезде в Сарапул сестренка умерла, заразившись в поезде токсическим поносом.
А папа был направлен на передовую на фронт со всем пехотно-стрелковым училищем, где он работал начальником политотдела. Но волей случая их вернули с полпути сначала на Урал в Сарапул, а затем перевели в Саранск.
Какой-то высокий чин посчитал за вредительство отправлять командный состав и необученных курсантов на передовую. И лишь в 1942 году папа попал на фронт на передовую. Попрощались мы с ним в Москве на Белорусском вокзале. Мне кажеется, я это помню, как остановившийся кадр, а может, услышав мамин рассказ об этом в детстве, я все это вообразила. Мы же с мамой вдвоем окружным путем поехали в Ереван к папиным родителям.
Папа был очень непрактичный человек. Все домашние дела были на маме. Он только приносил деньги и отдавал ей. В последние годы жизни он стал ходить на базар, но покупал все дорогое, не глядя на качество товара. Очень часто мама, разбирая принесенную им снедь, возмущалась: «И где только ты нашел эти огурцы с семенами, когда только начался сезон?», «Что это за пучок зелени, он же внутри сгнил?!», «Куда ты смотрел, когда тебе клали эти мятые помидоры?!» Оправданием было то, что он купил все самое дорогое, а потому должно было быть самое качественное, но его обманули.

Папа был спокойным выдержанным человеком. Мама же взрывная, провоцирующая скандалы. Папа редко повышал голос. Я очень переживала по этому поводу, жалела папу, но в решающие моменты совершенно бессознательно становилась на сторону мамы. Порой я даже не понимала причины раздора да и не старалась понять.
«Вот, когда я вырасту, - не раз думала я, - никогда не буду ругаться со своим мужем, чтобы мои дети так не переживали, и им не приходилось принимать сторону мамы или папы. Ведь я так люблю обоих.»
Я выполнила свое обещание. Мавр тоже тяжело переносил ссоры родителей. Мы оба стремились к миру и взаимопониманию, уступали легко друг другу.
Мы ни разу не поругались, не сказали друг другу грубого слова, свидетелем тому наши дети. И так мы прожили 20 лет. Но смерть нас разлучила.

Мама. 50-e годы.

Мама была очень сложным и противоречивым человеком. Она была прямолинейная, без дипломатии, очень добрая и чуткая к чужому горю и беде, бессеребреница.
У нас дома весь день толклись ее подружки, то завтракали, то обедали. Мама одаривала их, чем могла.
У одной, Нины Валериановны (Валерианка, как мы ее называли), не было мужа (его расстреляли – кагебешник Кримлян).
У другой, Таисы Васильевны, муж весь день на работе (зам. начальника оперативного штаба армии Федор Соловей).
У третьей (Каратихи) муж умер (оперный артист Каратов).
У четвертой (Шура – бюро погоды было ее прозвище) муж постоянно в командировках (муж – начальник бюро погоды).
Нина Согомоновна – с семейными проблемами (Хачик Борисович – карабахский, он с темпераментом), а у Галины Якоблевны муж – крупный инженер Яшенька, весь в работе, а дочь Ирочка – взрослая.
Мама постоянно кого-то устраивала на работу, за кого-то хлопотала. Когда она за кого-то просила папу, он категорически отвечал «нет». Он не любил просить, кому-то кланяться, подхалимничать. Мама же, когда просила, то просто приказывала, зная, что ей не откажут.
Профессор Ваган Григорьевич Мхитарян, биохимик, называл маму Екатерина Великая, а профессор Григорий Макарович Вартанян, философ (тесть генерала МВД Гайказа Шагиняна), называл маму своей дочерью Катериночкой.

У нас была очень хлебосольная семья. На майские и ноябрьские праздники у нас собиралось особенно много народу, родственников и друзей. Благо, повод был – мы жили на улице Амиряна 3, все приходили смотреть парад, а потом – застолье.
Мама все успевала, все делала очень быстро, никогда не ленилась приготовить что-то вкусненькое, разнообразное. Все были в восторге от ее кулинарных способностей.
Выглядела она всегда холеной, ухоженной, подтянутой, красиво одетой. Любила все яркое, любила бижутерию. Красилась мало - только губы алой помадой и немного веки черным карандашом. В косметике она не нуждалась, т.к., у нее была восхитительно чистая белая кожа.

Папа 1933 год.

Папа был на 5 лет старше мамы, но выглядел старше. У мамы был очень моложавый вид – это Головатовская порода.
Папа вернулся с войны полысевший, с маленькими усиками. Стал носить пенсне, а потом очки. Любил все скромное: сорочки – беленькие или голубенькие, костюмы – серые или темносиние.

Я не сомневаюсь, что мама и папа любили друг друга, каждый по своему. Но, думаю, что папа любил больше. В последние годы он говорил: «Если Катюша умрет раньше меня, я не переживу»
Мама не любила выражать свои чувства. Я почти не видела ее плачущей. Она была очень гордая, независимая и волевая. Но после папы ее жизнь, я думаю, как бы лишилась своего смысла. У нас, ее детей, были свои семьи и свои огромные заботы, это был третий год независимости – голодный, холодный, беспросветный, темный год. И так – с интервалом в один год и пятнадцать дней – они оба ушли из жизни. Царство им Небесное и светлая память в наших сердцах.
По натуре мама была веселым, жизнелюбивым человеком, любила потанцевать, подурачиться, кого-то разыграть. За ней откровенно волочились некоторые папины знакомые. Но она умела дать отпор – отчитать или двинуть незадачливого ухажера кулаком.







Мои родители

Папа. Начальник планового отдела Горсовета (Зам. председателя Горсовета). 1960 годы, а может, позже 1970 – Начальник секретариата Совета Министров Армянской ССР

очень добросовестно относились к своей работе: пропустить рабочий день, уйти пораньше, что-то сделать абы как – все это полностью исключалось. Их кристаллическая честность, большая работоспособность, чувство ответственности, пунктуальность и доброта были главными принципами на протяжении всей их жизни.
В некрологе, опубликованном в газете «Ереван», о папе было написано «человек кристаллической честности».

Папа очень тяжело переживал распад нашей державы. Это совпало с его уходом на пенсию. Когда я каждый день в 12 дня звонила ему и спрашивала: «Папа джан, как ты?», он неизменно упавшим голосом отвечал: «Как? Как птица в клетке.» В стране, провозгласившей себя независимой, мой отец был, как птица в клетке.
Будучи прекрасным экономистом и хорошо зная экономику республики, он считал, что Армения не сможет встать из этой разрухи и политического хаоса хотя бы в ближайшие десятилетия.
Папа был прав: нищий не может быть свободным. Он не станет богатым от подачек, пока сам не начнет работать. Свобода – это в первую очередь экономическая независимость. Оппоненты скажут, что ведь процветает княжество Монако за счет туризма. Армения – не Монако, бытовая культура, сервис и все слагаемые туристического бизнеса в Армении в зачаточном состоянии. К этому прибавьте геополитическое расположение республики и блокаду со стороны Азербайджана.

Меня всегда интересовала  моя родословная. Кто же были мои предки?

Дедушка Арменак Галустович Паносян. 50 годы.

Мой дед Паносян Арменак Галустович, и моя бабушка, Секоян Шокагат Арутюновна, родились в городе Игдыре Эриванской гувернии в Западной Армении. Еще в 1913 году они вместе со своими родными покинули Игдырь, свои дома, сады, и переехали в Ереван. Надвигалась угроза геноцида армян.
Дедушка по профессии был бухгалтером, владел русским языком, служил в Трапезунде  в русской армии.
Бабушка была домохозяйка. Однако, переехав в Ереван, ей пришлось пойти работать на консервный завод рабочей, варить варенье. Лет десять она проработала на консервном заводе и очень гордилась своей трудовой биографией.
Оба были спокойными выдержанными людьми, никогда не говорили на высоких тонах.   Дед был хлебосол и добряк. Прийдя с работы и пообедав, он читал газету, а потом книгу «История ВКП(б)», т.к., был коммунистом и ходил на политзанятия. Внешне он был очень похож на Ленина, но полноватый и с очень добрым лицом и улыбкой.
Бабушка была тихая женщина и, даже, когда «пилила» деда, делала это в полголоса, чтобы мы не слышали. А дед в это время безмятежно похрапывал на тахте.
Если я капризничала и начинала кричать, то бабушка тихо меня увещевала: «Стыдно, не кричи. Соседи услышат, что скажут?» Хотя наш дом стоял в углу сада и был отделен от соседских садов каменной стеной. Жили мы на улице Кирпичникова, там где старый стадион.
Придя с работы, дед приносил провизию и папиросы «Аврора» для бабушки, хотя сам не курил. Бабушка была, в отличие от деда, прижимистая. И когда мы подтрунивали над нею, папа неизменно ее защищал, объясняя это тем, что тяжелые условия после переезда в Ереван, заставили ее во всем экономить. Но я думаю, это – натура, ведь дед же был, наоборот, большим хлебосолом.
Из дедушкиной родни помню его сестру, тетю Наталью, которая жила в Армавире и приезжала в гости к сыну Матхашяну Агаси, работавшему зам. редактора газеты «Коммунист». Тетя Наталья была полная интересная женщина. В ушах у нее были большие квадратные изумрудные серьги с бриллиантами, которые так растянули ей мочки ушей, что это были уже не дырочки, а щелочки. Я думала, что наверное, это больно, и решила для себя никогда не прокалывать уши, даже для самых красивых сережек, что и сделала.
Дядя Агаси - Агаси Акопович, был прекрасным журналистом и поклонником Есенина. Когда собирались вместе, он всегда декламировал что-нибудь из Есенина, а мы просили еще и еще.
Другой дедушкиной родственницей была вдова его двоюродного брата Айрапета тетя Айкандухт, жившая неподалеку от нас. Моя бабушка не имела ни колец,  ни других украшений, а тетя Айкандухт была вся увешана ими. У нее был сын Степа, которого я очень любила, и он меня тоже. Это был высокий интересный мужчина, похожий на Манолеса Глезоса. Дяда Степа был кагебешником и часто отсутствовал подолгу, работая за границей. Он был очень молчаливый, и мы ничего не знали о том, где он бывал. Когда я вышла замуж, дядя Степа был в Греции с женой и сыном, работая в советском посольстве. Приехав, он сделал мне замечательный подарок: по моему желанию заказал у Павлиди красивый натюрморт с арбузом. Эта картина по сей день висит у нас в квартире и всем очень нравится. А мне напоминает дядю Степу,  которого уже нет.

У моей бабушки было три брата: Сос, Мехак и Сет Секояны.
Соса я помню очень смутно.
Дядю Мехака, невысокого роста старичка и его жену Варсеник, маленькую сухонькую старушку со следами былой красоты, помню очень хорошо, т.к. мы дружили семьями. Дядя Мехак был очень гостеприимный. Если дома не было гостей, то он выходил на улицу и приглашал любого прохожего с ним пообедать. Жили они на улице Гнуни напротив типографии в одноэтажном собственном доме, как большинство тогда в Ереване. Интересно, что все Секояны в роду имели только мальчиков.
У дяди Мехака было два сына: Ваган и Вазрик. С семьей дяди Вазрика я дружу по сей день. Дядя Вазрик был на войне, а, демобилизовавшись, работал председателем Горсовета Еревана, строил Гюмуш ГЭС, последняя его должность – министр стройматериалов. Дядя Вазрик был большой шутник, очень добрый и гостеприимный. Под стать ему и его жена тетя Ида, врач, большая меломанка, начитанная, добрая, выдержанная и простая. Она играла на рояле и неплохо пела. Она контрастировала с женой дяди Степы - тетей Мариеттой, тбилисской армянкой, которая в компании любила обратить на себя внимание, тоже играла и пела, но все это делаось на публику с тбилисскими прибамбасами.  
Тетя Ида очень любила маму и до сих пор ни один наш разговор не обходится без воспоминания о маме и глубокого сожаления, что ее нет. С их старшим сыном Рубиком меня связывает большая дружба. Рубик – меломан, интеллигент и интеллектуал, очень теплый и внимательный. Когда, после московской аспирантуры, его назначили начальником отдела кадров Минздрава, при утверждении его кандидатуры в ЦК один из членов бюро сказал, что у Секояна один недостаток – он молод. На что Рубик парировал: «Это со временем пройдет.»
Сет Арутюнович - младший брат бабушки, был джентльмен, всегда в костюме и с галстуком, видный и интересный мужчина. Он был инженер. Его жена Маргарита Фадеевна, солидная дама с сигаретой, со слегка прокуренным голосом, тоже была инженер. Их младший сын Эдик был младше меня, хотя считался моим дядей. Он был большой умница. Защитил докторскую на кафедре фармакологии, был ученым секретарем мединститута. Он очень помог мне с организацией защиты моей диссертации, за что я ему очень благодарна. Иногда бабушка вместе с тетей Варсеник по приглашению дяди Сета ездили к нему в гости. Он с большим уважением относился к бабушке и к жене своего старшего брата.

Семья Паносянов. 1952г. Ереван Сидят: Саша, дедушка Арменак, я, бабушка Шокагат. Стоят: дядя Липарит, его жена тетя Роза, мама и папа.

Папины младшие братья – Липарит и Серго. Серго, уйдя добровольцем на фронт, без вести пропал, и бабушка еще долго ждала его, веря, что он жив. В отличие от папы, он был очень эмоциональным, «сорви голова». Дядя Липарит, окончив университет, был учителем армянского языка и завучем в школе. Он, вероятно, был хорошим специалистом, потому что его приглашали в различные вузы на приемные экамены. Он был спокойный, не выпячивающийся, не пробивной, и, как подобает учителю, у него все было степенно и ровно.

Моя тетя Нвард, папина младшая сестра, была добрейшая женщина, замученная тяжелым бытом, но сохранившая спокойствие и уравновешенность. У всех у них хорошие дети, получившие образование и самостоятельно ставшие на ноги, создавшие стабильные семьи и имеющие своих детей.

Мой дед – Григорий Головатый и бабушка -  Прасковья Потуроева. 1910 год.

Если Паносяны были спокойные тихие люди с обычными биографиями, то Головатые – это огонь, революционные страсти, знаменитые предки и все то, что прекрасно описано в романе Шолохова «Тихий Дон».
Мама – это взрывная смесь кубанского казака и донской казачки.

Мой дед Григорий Головатый - потомок известного Антона Головатого, кошевого атамана черноморского казачества, участника русско-турецких вон 1768-1774 и 1787-1791 гг.
Антон Головатый, благодаря образованию (он учился в Киевской бурсе), уму, незаурядным способностям и личной храбрости уже в 30 лет избирается куренным атаманом.
В 1791 году утвержден в потомственном дворянстве.
Он является одним из организаторов переселения черноморцев на Кубань и устройства нового края; выхлопотал и доставил жалованную грамоту Екатерины II.
Имел шесть сыновей и дочь.
Умер от лихорадки во время Персидского похода. Похоронен в Камышаване (вероятно, бывшая армянская территория).

Мой дед является внуком одного из сыновей Антона Головатого.
Окончив гимназию, Григорий едет в Петербург и поступает в университет.
Там он знакомится с революционно настроенными студентами и вступает в организацию большевиков.
Был исключен из универитета и посажен в тюрьму за распространение прокламаций.

Мой дед Григорий Головатый. Студент Петербургского Университета.

В тюрьме сидел с известным революционером Щаденко.

В 1944 году тетя Люба с помошью Шаденко, который помнил Григория Головатого, получила квартиру в Ялте и пенсию участника ВОВ.
Выйдя из тюрьмы, Григорий едет на Дон в город Каменск, где устраивается работать бухгалтером. Его семья от него отреклась, потому что все мужское население Головатых были потомственными офицерами, клялись на верность Царю и Отечеству, что было для них свято.

Дед женится на дочери зажиточного казака Филиппа Потуроева, моей бабушке Прасковье Филипповне и получает с ней в приданое двухэтажный каменный дом. Бабушкины братья были офицерами, участниками Первой мировой войны, имели именное оружие за храбрость, а старший брат был Георгиевским кавалером.

Кстати, моего дядю Александра Головатого при Ежове посадили как родственника контры, но революционная биография отца спасла его, и через несколько меяцев он был освобожден.

В год, когда родилась мама – 1917 год, революция перемешала все и вся. Затем началась Гражданская война. На Дон пришли белые, и дед был вынужден бежать, оставив бабушку с четырьмя детьми. Бабушкин дядя по матери взял бабушку в заложницы, чтобы она сказала, куда бежал Гришка-большевик. Но бабушка действительно не знала.

Бабушкин брат-офицер, наставив на дядьку наган и, заплатив за бабушку выкуп, спас ее и срочно вывез ее поездом на Кубань к родным мужа. Бабушка взяла только драгоценные и золотые вещи да детское белье. Но родные деда, поскольку отреклись от сына, не приняли невестку. Отвели ей флигель и сказали: «Живи, как хочешь». Вот тогда пригодились бабушкины драгоценности, чтобы прокормить детей.

До конца своих дней бабушка не могла простить деду это предательство семьи ради идеи: «Проклятый каторжник, арестант, кто же знал, что он большевик!» Хотя она признавала, что он был интересный мужчина, интеллигентный, образованный, выдержанный, «за всю жизнь грубого слова не сказал».

На Дону снова восстановилась советская власть, и бабушка и дед вернулись в Каменск. Бабушкины братья с Белой армией ушли к Черному морю, чтобы оттуда эмигрировать. Только раз увидела бабушка одного своего брата. Постучался он тихонько в окно поздно вечером. Бабушка вышла и увидела его в рваной шинели без погон. Он попросил хлеба и денег, но в дом не зашел, так и ушел в никуда. Вероятно, все бабушкины братья погибли в этой мясорубке Гражданской войны.

После войны дед болел туберкулезом легких и, не дожив до 40 лет, скончался. Бабушка стала сдавать комнаты в своем двухэтажном доме квартирантам-нахлебникам, тем и жила.

Слева направо: мой папа, мама, дядя Саша со мной на руках, тетя Люба, бабушка Прасковья Филипповна с моей сестренкой Лекой на руках и жена дяди Саши Мария.

Мама окончила медицинский техникум, ее брат Саша  – ремесленное училище, а с началом войны – военое училище. Ее старшая сестра Люба все начинала и на середине бросала. У нее было неполное медицинское образование, она пошла на фронт в качестве медсестры защищать дядю Сашу от немцев. К счастью, как говорил дядя Саша, ее засыпало землей  при обстреле, она получила контузию и у нее начался туберкулез. Она демобилизовалась и жила на свою пенсию с бабушкой, занимаясь своими любимыми делами: чтением книг, рисованием и покупкой антикварных вещей. Благо, в Ялте их было навалом из разграбленных царских дворцов.

- Это мой крест, - говорила бабушка про тетю, которая ничего по дому не делала, да и делать не умела. Она была очень начитанной, прекрасной рукодельницей и неплохо рисовала. Ей я благодарна за то, что она привила мне любовь к русской литературе, живописи, и за то, что я научилась держать иголку в руках.

Детей ни у тети (она была не замужем), ни у дяди не было, и они носились со мной, как с писаной торбой, когда я приезжала на каникулы в Ялту.

О Потуроевых, бабушкиных родичах, знаю, что их прадед по отцу был немец. Бежал на Дон из-за какого-то преступления. Стал вольным казаком и своим трудом – «роясь в поту» - отсюда и фамилия Потуроев, стал зажиточным, в армии не служил, но сыновья все выслужились до офицеров.

Бабушка – мамина мама Прасковья Филипповна. 50-ые годы. г. Ялта.

В бабушке было что-то немецкое, возможно, не характерный для казаков тоненький, несколько удлиненный нос, на котором всегда сидело пенсне. Она была полная, холеная, видная женщина, и в ней чувствовалась породистость и такая вальяжность. Она носила все дорогое и изысканное. У нее был шикарный гипюровый палантин и серебряный, вязаный, как кольчуга, ридикюль, большой черепаховый гребень, которым она закалывала густые каштановые волосы, собранные в пучок на затылке и гладко зачесанные спереди. На ее фоне моя ереванская бабушка Шоакагат выглядела золушкой.

Всем им Царство Небесное и добрая память.

 

Моя сестра Лека (Калерия) и я. 1939 год

Мое раннее детство в моей памяти запечатлено, как остановившиеся кадры, как старые фотографии.
Большая светлая комната, посередине – квадратный стол напротив окна, из которого я совершила свой первый полет.
Жили мы тогда в Ярославле в здании на втором этаже. Мама рассказывала, что бабушка посадила меня и сестренку на подоконник, чтобы мы смотрели, как дети на тротуаре играют, а сама стояла рядом, обняв нас.
Вероятно, из любопытства, я откинула шпингалет и, поскольку я упиралась головой в окно, оно распахнулось, и я вылетела вниз.
На крик бабушки «Ребенок разбился!» мама побежала звонить в скорую помощь, а папа побежал на улицу.
Каково же было его удивление, когда он увидел меня целую и невредимую, сидящую на тротуаре в окружении удивленных детей. Я даже не плакала, так как не поняла, что же произошло. Вылетев из окна, я перевернулась в воздухе и, как кошка, приземлилась на коленки и ладошки. Приехавшая врач скорой помощи была возмущена тем, что ее вызвали из-за ссадин и царапин.

Или вот, чисто визуально помню: зима, солнечный день, кругом белым-бело. Я, закутанная во что-то теплое, вместе с мамой и папой едем на санях, запряженных лошадкой.
Мама рассказывала, что мы ездили на санях зимой в баню, когда жили в Саранске.
Однажды я поехала в санях с семьей папиного друга. Сани в сугробе перевернулись, и мы все оказались в снегу под ними. Все очень испугались за меня, но со мной ничего не случилось, так как я была закутана в тулуп.

Я хорошо помню нашу небольшую комнату в общей квартире в Саранске. Весь день я была дома одна. Мама запирала меня на ключ и уходила на работу в госпиталь.
В комнате была небольшая кирпичная печь, которую мама топила, приходя с работы. А утром в прогоревшую, но еще теплую, печь она клала дрова, чтобы они подсохли до ее прихода.
Однажды дрова стали тлеть, и комната наполнилась дымом. В квартире никого не было, все ушли на работу, так что рассчитывать на чью-то помощь я не могла.
Я сообразила, легла на пол и стала дышать в щель под дверью. Когда мама вернулась с работы, то увидела дым, который валил из щелей в двери.
Открыв дверь, она увидела меня, лежащую на полу. Представляю, какие чувства ее охватили! А я, как маленький козленочек из сказки про волка и семерых козлят, вскочила и радостно обняла маму.

Летом я проводила весь день на балконе, который выходил во двор, и смотрела с завистью, как дети играют во дворе, бегают, дерутся.
Зимой я сидела одна в комнате. Играла со своей тряпичной куклой. У меня была еще и бумажная кукла. Для нее я рисовала платья на бумаге, раскрашивала цветными карандашами, вырезала и одевала на куклу. Чтобы и тряпичной кукле не было обидно, я тайком отрезала от бархатных портьер снизу кусочки, а из тюлевых накидок на подушках вырезала цветочки и делала кукле платья.

Чтобы как-то скрасить мое одиночество и занять меня, мама купила мне маленького беленького козленочка. Я назвала козочку Динка. Моей радости не было границ. Это маленькое, мягонькое, теплое животное было мне и игрушкой, и подружкой. Летом мы поехали с училищем в лагерь, расположенный в лесу. Жили в палатке. Я ходила с Динкой по лесу, собирала птичьи перья, цветы.
Динка является причиной моего перелома руки. Я собрала букет цветов и, положив его на землю, пошла мыть руки в импровизированном умывальнике для солдат. Нужно было пройти по бревну, положенному на землю, чтобы не замочить ноги, так как вода лилась сверху на землю. По дороге я все оглядывалась, чтобы Динка не съела мой букет. Поскользнувшись, я упала и ударила руку о бревно. В результате – закрытый перелом лучевой и локтевой костей. Мне наложили гипс, руку я носила на перевязи, и все спрашивали меня: «Девочка, ты с какого фронта?»

Я и мама. 13/10 1944. Фото послано папе на фронт

Мама водила меня на концерты самодеятельности. Мне очень нравилась песня «Раскинулось море широко». А после куплета, где кочегар вышел на палубу и «упал, сердце больше не билось», я тихонечко начинала плакать. Куплет, в котором:
Зато песня «Варяг» переполняла меня патриотическими чувствами, и я воображала себя капитаном на мостике легендарного крейсера:
Но самой главной песней моего детства была «Священная война». Ее пели, маршируя,  курсанты училища, ее пели по радио. Мне всегда хочется плакать, когда я слышу эту песню: я вижу молодых солдат, которые идут на эту священную войну, с которой уже не вернутся.

Вероятно, эта любовь передалась и моему сыну, которому в детстве я эту песню напевала. Когда он поступил в первый класс школы им. А.П.Чехова, и директриса, строгая женщина, спросила его, какую песню он любит, Норик ответил: «Священная война». Это был 1969 год. Мери Аршавировна была сражена этим ответом, как она мне в последующем уже рассказала, когда Норик заканчивал школу. Он так и остался в числе ее любимчиков.

Конечно, были и веселенькие песенки «Вася-Василек», «На солнечной поляночке», «Три танкиста», грустные песни «Землянка», «Синий платочек», но они не трогали моих чувств так, как «Священная война» и «Варяг». То были, как я считала, песни для взрослых, а последние две – для всех.
Вообще, я была ужасной плаксой, и мама говорила, что у меня «глаза на мокром месте».
У нас в комнате висел, как вогнутая тарелка, черный репродуктор, который с утра до ночи был включен.
И я никак не могла понять, почему диктор, объявляя последние известия, через некоторое время снова говорил: «Передаем последние известия».
Ну, если они последние, зачем несколько раз в день говорить, что они последние. «Здесь явно какой-то подвох», - думала я.

Ереван.
Наконец-то я дома не одна, а с бабушкой Шокагат. Я, как хвостик, целый день хожу за ней. Дом, хотя и состоял всего из двух комнат – большой длинной столовой и небольшой спальни, где мы с мамой спали, казался мне большим. Еще был маленький коридорчик-прихожая, где стоял стол, и бабушка на керосинке готовила нехитрый обед. Зато был большой двор, с тутовыми и абрикосовыми деревьями, кустами роз, был огород, маленький курятник и, в конце сада, азиатский туалет, куда я все время боялась провалиться. К счастью, зимой я им не пользовалась. У меня был персональный туалет в виде горшка.

Иногда приходили соседские дети, и я с ними играла. У дедушки, которого я сразу очень полюбила, он был очень добрый и похож на Ленина, была большая красная книга с картинками «История Первой Мировой войны». Я любила рассматривать картинки в этой книге, а иногда тайком на ней рисовала или раскрашивала. Еще, когда дедушка был на работе, я любила кататься по полу на его больших счетах.

По вечерам бабушка пряла прялкой шерсть и вязала носки, которые отправляли на фронт солдатам. Мне очень хотелось научиться прясть и вязать, и я приставала к бабушке, чтобы она показала, как это делать. С маминой помощью  я выучила буквы и начала почитывать книгу о Первой Мировой войне, хотя не очень было интересно и много непонятного. У меня было несколько детских книг, но их я знала наизусть. Я писала папе на фронт письма печатными буквами под мамину диктовку.

Большой радостью было для всех нас, когда получали с фронта письмо от папы в виде треугольничков без марок. От дяди Липарита и Серго не было никаких известий. Но однажды мы получили извещения, что они оба без вести пропали. Бабушка долго тихонько плакала, а потом скаала, что она знает, что ее дети живы.

Мне очень нравилось забираться на плоскую крышу нашего дома, где бабушка обычно  летом взбивала шерсть для матрасов и одеял. Но мне мама категорически запретила лезть на крышу одной, без бабушки. Поскольку я была неуклюжим ребенком, не могла научиться прыгать через веревочку, хорошо играть в классик и камушки («Не руки – крюки», - в сердцах говорила мама), то одну меня без присмотра не оставляли. Мне очень хотелось играть в прыгалку, как соседские дети, но у меня заплетались ноги, когда я брала в руки веревку. Сколько меня мама ни учила, я так и не смогла освоить эту волшебную веревочку. Не смогла я научиться кататься и на двухколесном велосипеде.

Зато, по сравнению с моими сверстниками, я умела читать, вязать, рисовать, прясть шерсть и знала много стихов наизусть. Иногда во время своих дежурств мама брала меня в госпиталь и там я с удовольствием декламировала стихи раненым. Мой импровизированный концерт заканчивался аплодисментами. Стихи я любила декламировать с большим выражением. А еще у меня были замечательные толстые длинные косички, на которые все обращали внимание.

Летом я заболела малярией и каждый четвертый день у меня были приступы лихорадки. Мама поила меня горькой хиной и делала какие-то уколы. Когда мне стало кучше, меня с бабушкой отправили на месяц в Джаджур, так как в Ереване было жарко, а в Джаджуре прохладно. Там мы поселились у одних знакомых.

Джаджур был для меня сказкой, раздольем, свободой – всем вместе. Он – до сих пор для меня неповторимое воспоминание, имеющее яркие необычные краски зелени, золотого солнца, синего неба, запахи сена, свежескошенной травы, особый запах дыма тондыра, фантастический вкус чмура – свежего лаваша в растопленном масле. Может, потому, будучи горожанкой, я так люблю деревню.

Джаджур. Аветисян Минас Карапетович. 1960

Голубой мечтой, моей и Мавра, было: уйти на пенсию, уехать в деревню, купить там домик и жить, ведя маленькое хозяйство. А еще я очень хотела купить картину или ее копию «Джаджур», написанную талантливым художником Минасом. К сожалению, ни тому, ни другому не суждено было быть.

Такой свободы, какая была у меня в Джаджуре, у меня никогда не было и не будет. Основным принципом бабушкиного воспитания было «Ерехаи гет петк э хатров гнал»(С ребенком нужно по-хорошему"). Кушаешь со всеми утром и вечером. Кушаешь, сколько хочешь. (Это было мое с мамой самое больное место в наших взаимоотношениях, за что я не раз получала шлепки.) Не хочешь – можно сегодня и не причесываться. Не хочешь мыть голову – не надо. Никакого насилия, террора, угроз и шлепков.

Месяц пролетел быстро. Приехали мы на поезде в Ереван. На вокзале нас встретили дедушка и мама, и на фаэтоне мы поехали с вокзала домой. Результат моего пебывания в деревне был налицо: я поправилась, загорела, шечки порозовели, а в голове... кишмя кишели вши.  

Несколько долгих месяцев упорного труда (смазывание волос керосином, вычесывание густым гребнем и др.) мамы, бабушки и затем бабушки Прасковьи Филипповны понадобилось, чтобы избавиться от этих противных насекомых. Тогда я поняла, что за свободу надо дорого платить!

Еще одно потрясающее событие моего детства. Папа написал с фронта, чтобы мама отметила мой день рождения. И вот, в день моего рождения мама купила мне настоящего, большого, целлулоидного пупса с голубыми глазами! Ни у меня, ни у кого из знакомых детей не было такой куклы. И дети, и взрослые приходили посмотреть на моего пупса. Это было настоящее чудо!

Наверное, не одно бессонное дежурство стоил маме этот подарок. Я помню, как и бабушка, и другие взрослые говорили, что, конечно, отдать столько денег на игрушку в это трудное время немыслимо, лучше купить что-то полезное для ребенка. Но я думаю, что ту радость, которую мне доставила эта кукла, не сравнить ни с какими другими рациональными подарками. Мне уже 65 лет, но этот подарок – один из самых дорогих в моей жизни.

Интересно, что в детстве для меня со временем открывались совершенно новые, неизвестные, один интереснее другого, горизонты. На смену ярким впечатлениям Джаджура пришли новые, связанные с поездкой в Ялту в 44 году накануне Нового года.
Все неудобства, связанные с переездом в Ялту, остались за бортом моей памяти. Вероятно, переезды я воспринимала, как неотъемлемую часть нашего быта. Маршруты были не близкие – Ереван-Ярославль-Смоленск-Сарапул-Саранск-Москва-Ереван и, вот теперь - Ялта.
Приехали мы в Симферополь поездом поздно вечером, а потом очень долго кружили по серпантину горной дороги на стареньком дребезжащем автобусе, как будто взятом на прокат из кинофильма «Место встречи изменить нельзя». Была ночь, когда мы приехали и, пройдя через большие открытые узорчатые железные ворота, подошли к флигелю и тихонько постучали в дверь. На бабушкин тревожный вопрос:
- Кто там? - хором, как сговорились, ответили:
- Армяне!
Что тут началось! Плача и причитая, бабушка никак не могла открыть дверь. Наконец, дверь распахнуась, и я попала в теплые и мягкие бабушкины объятья.

Вот тут начались для меня сказочные виденья. Когда я вошла в комнату, и зажгли свет, в углу у окна я увидела настоящую елку с игрушками, шариками, бумажными разноцветными гирляндами, золотыми и серебряными орехами и пикой на верхушке. Это моя первая елка, которую я помню.
А потом бабушка мне подарила большую фаянсовую куклу с закрывающимися синими глазами, в красивом платье и золотыми волосами. Кукла была настоящая принцесса! Не то, что мой голый пупс, которого я все равно очень любила.

Бабушка Прасковья Филипповна на кухне. 50-ые годы. г. Ялта

Бабушку я не помнила и потому с интересом ее разглядывала.
Все в ней было для меня ново (я сравнивала с бабушкой Шокагат): пенсне на носу, белокожая, полная с красивым лицом и роскошными каштановыми волосами.
Все было, как в сказке, да и бабушка в длинной ночной сорочке казалась мне феей из сказки.
А она все плакала, обнимала меня, целовала, причитала: «Господи, ребеночка-то как занехали, да разве можно так дитя смотреть?!»

В такое море эмоций я никогда не окуналась. Мама была сдержанной, без сюсюканий и различных сладеньких эпитетов.
Да и бабушка Шокагат тоже. Мне всегда не хватало маминой ласки и поощрений.
Иногда я сама брала за руку, чтобы утолить мой тактильный голод. Но мама строго говорила, что я уже взрослая, и за ручку меня водить, как маленькую, она не собирается.

Тетя Люба тоже относилась ко мне, как к взрослой. Она научила меня множеству стихов Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Тютчева. У нее была коллекция открыток картин известных русских художников, серия открыток, посвященных нашествию Наполеона на Россию, серия прекрасных иллюстраций к роману Гоголя «Мертвые души». Она была замечательной рукодельницей и мастерицей всех возможных видов вышивания, начиная от художественной глади до ришелье и бисера. У нее было много альбомов по вышиванию, и я любила их разглядывать, любила смотреть, как она вышивает или рисует на плоской гальке масляными красками пейзажи.

Самое сильное впечатление в Ялте на меня произвело море, которое я видела в первый раз (до войны мы отдыхали в Ялте, но я, естественно, ничего не помнила). Был канун Нового года. Погода была солнечная. Море огромное, величественное, бесконечное, сливающееся на горизонте с небом, предстало перед моим удивленным взором, когда мы свернули с улицы Боткина, где жили, на набережную.
Был ветер и волны накатывались на набережную, разбиваясь о каменную стену и заливая ее водой. На набережной стояли какие-то небольшие каменные будки – дзоты, из которых стреляли по кораблям в море, как следы недавно отгремевших боев за Крым.

Меня удивили стройные темнозеленые кипарисы. Они были похожи на тополя, что в Ереване, но аккуратные, словно подстриженные.
Я увидела лавровые деревья с зелеными листочками и вспомнила, как бабушка в Ереване бережно клала в обед 2-3 листочка.
А когда весной зацвели олеандры, а позже – магнолия с ее фантастически огромными белыми цветами и сильным, дурманящим запахом, я решила, что Ялта – это кусочек рая на земле.
Когда в Ялтинском порту и на рейде выстроилось множество кораблей под разноцветными флагами, я не знала и не понимала, что являюсь свидетельницей важного исторического события – Ялтинской конференции.
Мы гуляли с бабушкой по набережной, с интересом рассматривая иностранных моряков и военных. Несколько раз я получала от них маленькие подарки: шоколадки, конфеты, вафли, узорные салфеточки.

Однажды тетя Люба или, как бабушка ее называла «Тетушка Зубная боль», потому что она занудливо ворчала и на бабушку, и на меня, принесла с толкучки (рынка) большую иллюстрированную книгу «Сказки Андерсена». Книга была старого издания с очень красивыми картинками.
На ялтинской толкучке тогда можно было по дешевке купить много уникальных, антикварных вещей, которые, как видно, наворовали из дворцов.

Тетя обожала антиквариат и всякую старину. Однажды она притащила домой дряхлую старушку, которая представилась внучкой княза Багратиона.
Она рассказала, как немцы ей давали денежную пенсию, а вот наши пришли и ничего ей не дают.
Тетя накормила старушку и дала ей денег.
Но бабушка сказала, чтобы впредь тетя всяких самозванок и рухлядь в дом не тащила, так как в доме есть ребенок и можно занести инфекцию.

Бабушка была моей защитницей, кормилицей и потакательницей всех моих желаний (читай – капризов).
Она окружила меня лаской и теплом, но тихо и ненавязчиво проводила свою линию «довести ребенка до ума» - то бишь, чтобы я поправила свое здоровье после малярии и вшей и прибавила в весе.
Чего только она ни делала: ложилась со мной днем спать, так как я спать категорически не хотела; рассказывала мне сказки, пока сама не засыпала, поила меня алое с медом; делала гоголь-моголь (в 1945 году яйца были роскошью); ходила со мной каждый день гулять – «нагуливать аппетит», как она говорила; сдувала с меня пылиночки.
Если мама или тетя вздумывали меня поругать за что-нибудь, то бабушка бесстрашно вступала в бой с ними, и мама меня боялась пальцем тронуть, куда уж там шлепку дать.
Ночью я спала с бабушкой на ее широкой кровати с периной и укрывалась пуховым одеялом. Мама с тетей спали в другой комнате. Хотя была возможность спать мне отдельно, бабушка ни за что меня не отпускала, боясь, что я раскроюсь или упаду с кровати.

- Ты растишь недоросля. Из нее ничего путного не выйдет, разве что артистка, - говорила скептически тетя.
Ее заключение насчет артистки основывалось на том, что я с выражением читала стихи и, наряжаясь в мамины платья, вертелась перед большим трюмо.
- Молчи, - властно отвечала бабушка. - Одного недоросля – тебя, я уже вырастила. Больше ошибки не будет. 

Ялтинские воспоминания – бесконечно радостные и приятные. Мы получали небольшие посылки из Германии от папы и дяди Саши. Папа обычно присылал мне игрушки, а дядя Саша – красивые платьица. Тетя Люба вышивала мне на них разноцветных стрекоз и цветы, я ходила очень нарядная. Бабушка любила красиво одеваться, и я всегда с гордостью вышагивала с ней на прогулке. Она не носила, как другие бабули, платочки, носочки, тапочки и кошелки. Волосы она гладко зачесывала, на затылке заворачивала их в куль, закалывая его большим черепаховым гребнем. Она любила красивые сумочки. Из украшений у нее была тонкая длинная цепочка на шее с овальным медальоном, на котором был выгравирован крест.

Самым радостным, неповторимым, долгожданным событием для меня, как и для всех жителей моей необъятной страны, был День Победы. Я прекрасно помню этот день. Рано утром нас разбудил громкий стук в окно и голос нашей соседки: «Вставайте! Вставайте! Победа!!!»
Мы быстренько оделись, вышли на улицу и пошли к маме в госпиталь, который располагался на набережной в здании бывшего санатория. На набережной было полно народа: жители города и раненые – кто в халатах, кто в нижнем белье, с костылями, повязками, гипсом, - все, кто мог передвигаться, были здесь.
Все смеялись, плакали, обнимались, целовались, кто-то играл на аккордеоне, танцевали, пели. Это было всеобщее ликование, безудержное, от всего сердца. Все мы ждали этого дня... Это значит, что папа и дядя Саша скоро вернутся домой, это значит, что «Последние известия» не будут больше сообщать об упорных боях и многочисленных потерях, это значит – Мир.
Демобилизация папы и дяди Саша задерживалась. Папе предложили поработать в Германии комендантом небольшого городка. Но мама была категорически против.

Пока шла их переписка, наступило 1 сентября, и бабушка отвела меня в школу, которая находилась на нашей же улице недалеко от дома. В вестибюле школы лежал огромный крокодил, раскрыв пасть, и первоклашки в первый момент растерялись, увидев его. Потом мы осмелели настолько, что садились на него верхом.
Отсидев два урока, я собрала свой портфель и направилась к двери. Учительница спросила, куда это я иду. Я ответила, что мне здесь неинтересно, что читать и считать я умею, и с чувством своей правоты покинула класс. Когда я пришла домой, бабушка очень удивилась и отвела меня в школу обратно, сказав, что если я не буду учиться в школе, то буду дворничихой. Конечно, такая перспектива меня не устраивала. Я хотела быть или врачом или учительницей. Глупышка, я не знала, что это самые низкооплачиваемые профессии в моей стране.

Осенью мама купила мне красные кожаные сапожки. Я пришла в них в школу и похвасталась своей подружке. Потом и другие девочки захотели их посмотреть. Я положила обе ноги на парту и с радостью демонстрировала свою обновку, не заметив, как пришла учительница. Она очень рассердилась, увидев меня в таком виде, и выставила из класса.

Вскоре демобилизовался и приехал дядя Саша, которого я знала лишь по фотографиям. Это был высокий, светловолосый, стройный, интересный мужчина. В первый же день приезда он перекормил меня мороженым, и у меня началась ужасная ангина, за что он получил хорошую взбучку от мамы и бабушки.

Наконец, приехал папа, и я ни на шаг не отходила от него, разглядывала его, трогала его усики, пробовала примерять его пенсне, фуражку.
Папа сажал меня на колени, целовал и говорил: «Моя доченька маленькая, чуть пониже валенка». Была такая песенка, только папа переделал ее по-своему.
А еще он говорил: «Я мою доченьку на сто мальчиков не променяю.» И я вся пыжилась от гордости и своей значимости.
Когда я изрекала что-то умное, папа обнимал мою голову ладонями и говорил: «Моя умная головушка». Я души не чаяла в своем папе, а он во мне.

Вскоре мама взяла расчет в госпитале, и мы вернулись в Ереван. Здесь началась совсем другая, отнюдь не праздничная, а довольно трудная послевоенная жизнь.
В этот период я не помню ничего радостного и светлого.
Тяжело болела мама хроникосепсисом после неудачного криминального аборта (аборты тогда были запрещены).
Конечно, я не знала, что у нее. Она очень похудела, не могла встать с постели, и я очень боялась, что она умрет.
Жили мы у бабушки с дедушкой. Бабушка боялась, что у мамы что-то заразное, и старалась не подходить к ней, отделила ее посуду, я кормила маму обедом из ложечки, приносила горшок и выливала после, сидела у ее постели. Мама была очень слабая.
Дедушка водил меня в школу им. Маяковского, которая не оставила у меня никакого впечатления. Я просто ее не помню.
Папа весь день был на работе. Он устроился преподавателем в Русский педагогический институт им. Жданова (теперешний институт им. Валерия Брюсова).
Преподавал политэкономию и историю партии. По вечерам работал над книгами, переводил с русского на армянский различные брошюры и книги по заказу Главлита.

Вернулся без вести пропавший дядя Липарит. Оказывается, прорываясь из окружения, он попал в партизанский отряд.
В скором времени он решил жениться, и нам пришлось уступить нашу комнату и переселиться в общую столовую .
Так как мне негде было спать, мне постелили постель на столе, с которого я в первую же ночь с грохотом свалилась. Пришлось на столе спать папе.

Сидят: Саша, дедушка Арменак, я, бабушка Шокагат. Стоят: дядя Липарит, его жена тетя Роза, мама и папа. 1952г. Ереван.

Мама потихоньку поправлялась. Но обстановка дома постепенно накалялась, хотя пока все было тихо.
Бабушка шушукалась с новой невесткой, и мы с мамой чувствовали себя лишними в этом доме.
В один прекрасный день разразился скандал, и мы с мамой ушли жить к нашим знакомым Лене и Мукучу Оганесянам.
Они жили на улице Свердлова, имели квартиру из трех комнат и одну любезно предложили нам, видя безысходность нашего положения.
Дядя Мукуч был начальником Дома офицеров. Жена Лена была русская, растила дочку Светочку старше меня на два года.
Это были добрые тихие люди.
Дядя Мукуч, приходя на перерыв домой, съедал тарелку борща или долмы с хлебом и уходил, говоря: «Ладно, Лена, обедать я потом приду.»

Спустя несколько месяцев, директор института Ходжанетян Нвард Агаджановна, интеллигентнейшая женщина, пошла папе навстречу и предоставила нам комнату в общежитии, которое располагалось на четвертом этаже здания института.
Общий коридор, приспособленный под кухню, мы делили с супружеской парой преподавателей русского языка и литературы Николаем Алексеевичем и Верой Даниловной.
Кроме нас, в общежитии жила семья профессора философии Григория Макаровича Вартаняна. В коридоре у нас стоял умывальник мойдодыр, а туалет и вода были на втором этаже здания.
Я была счастлива, что у нас есть своя комната, а у меня есть своя кровать, что мы снова все вместе, так как, пока мы жили у тети Лены, папа ночевал у своих родителей. Наша семья была на грани распада, и я очень переживала эту ситуацию.
Здесь я пошла в другую школу, так называемую «базовую», состоящую из четырех классов. Школа располагалась в двухэтажном старинном здании из туфа прямо напротив института. Это здание, вероятно, было в прошлом веке чьим-то особняком. Комнаты были просторные, с большими окнами и высокими потолками, расписанные в стиле рококо. В первый день в школе я не могла оторвать глаз от потолка: на нежно-голубом фоне гирлянды цветов и очаровательные амурчики.

Преподавателями в школе были замечательные высококвалифицированные учителя. Уроки пения вел детский композитор Сардарян – миленький, аккуратный старичок, который с большим терпением учил нас петь написанные им детские песенки:

Воробей влетел в наш сад,
Клюнул сочный виноград,
Были б крылья у меня,
Воробьем порхал бы я.

И мы хором повторяли за ним, невинно смотря ему в глаза:

Воробей влетел в наш сад,
Плюнул в сочный виноград.

Мы очень подружились с нашими соседями, и я, как самая маленькая, оказалась в центре внимания. Но мне было очень скучно и одиноко.
От скуки я стала ходить на лекции по истории и литературе.
Я тихонько открывала дверь аудитории и усаживалась на последнюю скамейку.
Преподаватели говорили папе, что внимательнее всех лекции слушаю я.
Летом мы ездили к бабушке в Ялту, а папа в санаторий в Сочи или Гаграх. Я гостила у дяди Саши в Симеизе, где он работал начальником санатория.

Нвард Агаджановна постоянно дарила мне замечательные книги: сочинения Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Гайдара, Маршака, Михалкова, Барто, сборник «Круглый год», выпускаемый ежегодно для детей, и я целый день проводила за чтением.
Однажды я выпросила у мамы разрешение пойти во двор института и покачаться там на бревне, как на качелях, с детишками из соседних домов. Мой поход окончился переломом правой руки, в том же самом месте, где и первый раз. Я очень расстроилась, так как на руку был наложен гипс и, следовательно, мама будет кормить меня дома сама. Проблема  еды в последнее время очень обострила мои и мамины отношения. Каждая еда сопровождалась криками, пощечинами и слезами.

Дома мне было очень скучно и тоскливо. Никто не рвал моих тетрадей, не ставил клякс, как у моих однокласников их младшие сестрички и братики. Я же была одна, на всем белом свете одна. У меня не было ни сестрички, ни братика. Я очень жалела себя и начинала горько плакать. И так повторялось изо дня в день. Вначале это раздражало родителей. Потом они стали жалеть меня, уговаривать. Но ничего не помогало. Каждый вечер я горько плакала, жалуясь на свою одинокую судьбу и причитая, как я хочу братика. Папа очень переживал за меня и говорил маме: «Жалко ребенка, она на этой почве сойдет с ума.»

Наконец, в один прекрасный день родители мне объявили, что они купят мне братика или сестричку, и чтобы я прекратила плакать. Но теперь появилась другая проблема: я не хотела сестричку, а хотела именно братика, чтобы он, когда вырос, защищал меня. Мне сказали, что кого дадут, того и купят, и что эту тему считают закрытой.

Я была рада, что добилась своего, и надеялась, что в последний момент я пойду с родителями и выберу братика. Теперь нужно было запастить терпением и ждать.

Ура! Наконец свершилось событие, которого мы так ждали: мой братик родился 31 января 1949 года.
Наверное, мое нетерпение передалось ему, и он родился намного раньше положенного срока.
В этот знаменательный день дедушка обежал всех родственников и сообщил об этом радостном событии (телефон в доме в те времена в Ереване был большой редкостью).
И даже когда мама объявила, что назовет сына  в честь своего единственного брата Александром, никто не стал возражать, так как это было несущественно по сравнению с тем, что Паносяны, наконец, заимели наследника, продолжателя своего рода (у дяди Липарита еще долгое время не было детей).

Увидела я его спустя несколько дней. Принесли его завернутого в голубой конверт, в белой пуховой шапочке. Он был изумительно красив: мордочка у него была беленькая, с маленьким носиком и ротиком и большими карими глазками и черными прямыми волосиками.
Правда, некоторое разочарование меня постигло, когда его развернули – я увидела, что он меньше моего пупса, с тоненькими ручками и ножками, и голова была его самой большой частью. Ручками и ножками он постоянно дрыгал, особенно, когда его опускали в ванночку с водой для купания, при этом он неизменно пускал фонтан себе на живот из своей маленькой приставки.
По случаю рождения братика из Ялты приехала бабушка Прасковья Филипповна
- Настоящий ангелочек, - было ее заключение,
- Только жаль, что глаза не голубые.
Дело в том, что бабушка и все Потуроевы были голубоглазые, но дети пошли, по выражению бабушки, в «проклятую головатовскую породу» и были кареглазые.
Мой папа тоже имел голубовато-серые глаза, я же была кареглазая. А бабушке так хотелось иметь голубоглазого внука – это было бы бесспорным доказательством наследования ее породы, которую она считала идеальной (вот они – крайние арийские замашки!). Пробыв меньше месяца, бабушка уехала, предварительно сфотографировавшись со своим «ангелочком».
Сказать, что братик был спокойным ребенком, это значило бы погрешить против истины. Но он настолько был желанным и любимым, что лично я никаких неудобств не испытывала. Придя из школы домой, я почти весь день проводила у его кроватки. На руки мне его не давали, только если мама была рядом и поддерживала его с другой стороны. Я с ним разговаривала все время, пока он не спал, может, потому он начал очень рано говорить. Вообще, он был очень смышленый и хитрый, если ему что-то не нравилось, он вовсю кричал.

Папа на параде (первый секретарь Спандарянского райкома г. Еревана 50 годы.)

С рождением Саши (другие уменьшительные имена вроде Шурика и Алика не прижились) началось сплошное везение: папа перешел на партийную работу, а вскоре его назначили первым секретарем Спандарянского райкома; мы получили квартиру (наконец!!!); мама поправилась, стала молодой, красивой женщиной и уже не выглядела 18-летней девчонкой, и папу больше не спрашивали про маму: «Это ваша старшая дочь?»; я пошла в новую школу, и у меня появились две замечательные подружки Тамара Секоян и Инна Кервалян; мы стали лучше жить, купили мебель, новую посуду, у нас стало бывать много гостей.

Саша подрастал, рано начал говорить и ходить, а, соответственно, и шкодить. Самым трудным занятием было укачивать его днем, чтобы поспал. Это был, поистине, сизифов труд, который доставался, естественно, мне. Качаешь его и поешь ему на мотив примитивной народной колыбельной стихи Сергея Михалкова «Птичий двор» и «Дядя Степа» по несколько повторов. Через час, как будто, уснул. Тихонько, на цыпочках, идешь к двери и, не успеешь взяться за ручку, как он поднимает голову и удивленно смотрит, куда это я направляюсь, сна – ни в одном глазу.
И так повторяется несколько раз. Если перестаешь петь, он с закрытыми глазами командует: «Пой!». Спит после всего этого обычно 20-30 минут.

Шкодил Саша потихонечку, но с размахом.
На кухне у нас был крашеный красный деревянный пол, причем, доски были прибиты наспех с большими зазорами между ними. Думаю, что жители моей страны хорошо знают качество отделочных работ квартир, несмотря на то, что дома снаружи очень добротные.
Саша забирался на стул, открывал ящик кухонного стола, брал чайные ложки, вилки, ножи и старательно запихивал их в щели. Когда потом мы перехали на новую квартиру, то вселившиеся вместо нас жильцы решили перестелить пол и, к своему удивлению, нашли уйму ножей, вилок, чайных ложек и всякой другой мелочи.

Еще он очень любил бросать все с балкона.
Однажды он швырнул с балкона большую пластмассовую утку и угодил одной пожилой женщине по голове. Какой поднялся крик! Женщина от неожиданности очень испугалась и, прийдя в себя, дала волю своим эмоциям в словесной форме.
Однажды, мама, прийдя с рынка, поставила на балконе корзинки с провизией, а сама пошла переодеться. За это время Саша почти все фрукты покидал вниз с балкона. Во дворе рабочие строили школу взамен разрушенной церкви. В полдень они делали перерыв на обед. Увидя, что с балкона летят фрукты, они стали их ловить и еще больше подзадоривать Сашу.

В какой-то период времени двухэтажное здание на улице Амирян напротив нашего дома было дополнительно передано Русскому пед. институту, ввиду увеличения  факультетов. Там преподавал наш бывший сосед Николай Алексеевич. На перемене студенты выходили на улицу, а Николай Алексеевич выходил на балкон. Не зная еще часов, Саша умудрялся выходить на балкон как раз к перемене и, под дружный хохот студентов, кричал через улицу:
- Николай, давай закурим!

Саша шкодил везде, где представлялось возможность: несколько раз выливал из флаконов духи на себя, мазал помадой все лицо. Пришлось маме все спрятать с туалетного столика. Доставалось и моим тетрадям и книгам., если я их не убирала.
Наверное, именно Саша, а не мама, приучил меня к порядку, так что, действительно, нет худа без добра.
Конечно, мы все баловали Сашу, но от мамы он получал полновесные шлепки за все свои проказы и упрямство.
Порой я защищала его, закрыв собой, предлагая маме побить меня..

Куда бы я ни шла - к подруге Тамаре, в кино, к соседке - Саша всегда был со мной, это был мой «хвостик».
Тамара и ее семья (они доводились нам дальними родственниками по бабушкиной линии) Сашу очень любили и баловали.
У них был собственный домик с садиком на Амирян, выше хлебозавода, и там Саше было полное раздолье.
Он очень любил ходить к ним, тем более, что жили они недалеко от нас.

Наши соседи Сашу тоже очень любили. Соседка напротив, Рипсик Георгиевна, полная колоритная женщина, была не замужем и жила со старенькими отцом и матерью.
Саша называл ее тетя Писик, и она просто таяла от этого.
Другими нашими соседями был академик Касьян Мартын Ваганович с семьей. Жена его была русская и дружила с мамой.
Они имели двух сыновей, причем младший, Рубик, был моим одногодкой и товарищем. Саше очень нравилось бывать у них.
Ксения Ивановна окружила Мартына Вагановича заботой и лаской, называя его «папочкой», он после работы всегда бывал дома.
Нашего же папу Саша видел лишь по воскресеньям. Тогда парт. работники имели ненормированный рабочий день, заседая допоздна, как и наш вождь.
Когда мама лупила Сашу за проказы, он, плача, говорил: «Вот увидишь, стану академиком, тогда узнаешь.»
Свое обещание Саша выполнил: сейчас он академик Нью-Йоркской Академии наук, но к сожалению, родители до этого дня не дожили.

Саша все свои проказы делал очень быстро, просто молниеносно.
Однажды мама, сварив большую кастрюлю компота, поставила ее на пол возле стола.
Саша влетел в кухню, полез на стул, что-то взял со стола и, спускаясь задом со стула, всунул ногу в горячий компот.
Бедный мой маленький братик! Как он плакал! Носок снялся вместе с кожей.
Еще долго пришлось ему делать повязки с мазью Вишневского и он вонял ихтиолом на весь дом.
У него, по-моему, до сих пор имеются шрамы на стопе.

В один прекрасный день папа получил повышение, его назначили вторым секретарем горкома.
Спустя некоторое время прямо перед Новым годом мы переехали в новую трехкомнатную, большую квартиру на Амиряна, 3.
Причем, папа в силу своей скромности, сдал выданный ему ордер на квартиру обратно.
Мама позвонила дяде Вазрику (Секояну) и попросила его срочно принять отстроенный дом (он был председателем приемной комиссии), и мы вселилась без ордера.
Переехали мы за один день, пока папа был на работе, и ему ничего не сказали.
Поздно вечером он пришел в старую квартиру, зажег свет и увидел, что она пуста.
Поскольку мама грозилась вселиться в новую квартиру даже без ордера, папа понял, что она осуществила свое намерение.
Мамуля, спасибо тебе за казачью решительность! Как сказали бы твои сородичи:
«Ты у нас бедовая дивчина!»
После смерти вождя весь партийный аппарат поменяли, папу тоже сняли, поставив ему в вину то, что он не возглавил критику культа личности и то, что пользуясь служебным положением, улучшил свои жилищные условия. Но если подойти с точки зрения законности, нам была положена трехкомнатная квартира, так как в 1954 году у нас родился еще один ребенок Карина. А пока жизнь была прекрасна!

Каждое лето мама, Саша и я ездили в Ялту к бабушке.
Папа же отдыхал отдельно от нас в сентябре в санатории в Форосе (Крым), Сочи или Гаграх.
Мы поездом ехали до Сочи, а оттуда на теплоходе до Ялты.
До рождения Саши мы с мамой были пару раз в Ялте летом., но это уже была не та
сказочная Ялта, что в первый раз. Бабушка и тетя продали свой флигель и купили однокомнатную квартиру в двухэтажном доме во дворе банка на набережной.
Не было того замечательного парка, в котором располагался флигель и красивый двухэтажный дом с лестницей полукругом и со львами (как видно, прежде чья-то усадьба).
В новом доме двор был небольшой, покрытый брусчаткой.
Правда, выходя из него, попадаешь сразу из под арки на набережную, усаженную пальмами и олеандрами, но там нельзя было повесить гамак, играть или копаться в цветнике.
Кроме того, дядя Саша, вернувшись с войны, отыскал в Ялте свою жену Марию и, получив маленький домик в две комнаты с верандой недалеко от кинотеатра и парка, жил отдельно.
Бабушка и тетя Люба Марию, дядину жену, категорически в дом не принимали, так как она осталась в оккупации: «под немцами и итальянцами».
Причем, тетя говорила это таким осуждающим тоном, как будто это было в прямом смысле.
Мария была милая, добрая женщина, молдаванка («цыганка», как констатировала бабушка), на девять лет старше моего дяди.
Она его очень любила и ухаживала за ним, как за своим ребенком, называя его не иначе, как Сашенька. И не ее была вина в том, что она не смогла сесть на последний отплывающий теплоход с женщинами и детьми, который разбомбили и потопили немецкие самолеты на глазах у всех оставшихся, как только он отчалил и вышел в море. Вот и не знаешь где потеряешь, а где найдешь!
Естественно, мама, приезжая в Ялту, хотела несколько дней побыть и у брата, чему бабушка и тетя активно противились, что неизменно заканчивалось скандалом, и мы на неделю уходили к дяде.
- Вот неблагодарные! - упрекала нас бабушка,
- Я целый день таскаю тяжелые корзинки с базара, стою у плиты, готовлю вкусненькое, пока кишки у меня не повылазят (у бабушки была послеоперационная грыжа на животе), а им все мало. К цыганке хотят пойти!
Однажды, во время такой ссоры, я, желая защитить маму, сказала:«Бабушка, чтоб у тебя все кишки вылезли».
Мне до сих пор очень стыдно за эти мои дурацкие слова и за то, что я даже не попросила у бабушки прощения.
А ведь она меня так любила!
Завтрак на подносе подавала мне в постель(мои любимые блинчики со сметаной), покупала перепелок в охотничьем магазине и их яички, которые я очень любила, ни в чем мне не отказывала. Я не могу простить себе эту мою черную неблагодарность.

Летние каникулы в Ялте уже не доставляли мне никакого удовольствия: не было подруг, весь день одно и тоже: дом-пляж-парк-кино.
Да и тетушка Зубная Боль (тетя Люба) все время ворчала, что Саша шалун, что она вынуждена все прятать: и нитки, и иголки, и ножницы, и краски, и кисти.
Саша в море купаться вначале боялся, а потом его невозможно было вытащить из воды.
Однажды летом я взбунтовалась настолько, что не поеду в Ялту, что мама вынужденно отправила меня с Леной Оганесян и ее детьми в Железноводск.
Но там я очень скучала по маме, папе и Саше.
Мама всегда Сашу очень красиво одевала: брючки с жилетом, галстучек, летом крепдешиновые комбинезончики салатового или голубого цвета.
Я с удовольствием ходила гулять с ним. Эти замечательные костюмчики шила ему мама тети Писик, она была хорошей портнихой. Меня же, наоборот, мама в этом возрасте не баловала одеждой, и зимой я носила только школьную форму и 1-2 платьица, как у гимназисток.

Саша настолько привык всегда ходить со мной, что я не могла и шагу ступить без него.
Однажды мама вышла из дома, чтобы поехать на базар, но забыла дома кошелек. Водитель крикнул мне, чтобы я быстренько его принесла.
И вот, взяв кошелек, я побежала к двери, Саша - за мной. Я ему объясняю, что я сейчас же поднимусь назад, он - ни в какую не отпускает. Тогда я просто захлопнула дверь и спустилась к маме. Думаю, что это заняло 2-3 минуты. Когда я стала подниматься по лестнице, то уже с первого этажа я услышала пронзительный рев моего брата.
А дойдя до двери, увидела лица наших соседок, которые пытались выяснить, что же за дверью происходит такого, что мой брат так плачет. Когда я открыла дверь, они убедились, что никакого криминала не было
.
Когда я перешла в девятый класс, мама нас двоих Сашу и меня отправила летом в Ялту. До Сочи нас отвез наш водитель, посадил нас на теплоход, попросил помощника капитана, чтобы он за нами проследил. В Ялте нас встретила бабушка и тетя Люба. Я очень гордилась этим нашим самостоятельным путешествием, да и Саша не был под маминым прессингом, так как я - в общем-то, либерал, и принцип воспитания бабушки Шокагат мне очень импонировал («С ребенком надо по-хорошему»).
В последующем, когда моя мама вырастила моего сына (он три года жил у моих родных, пока мы с Мавром работали в районе, да и потом тоже он бывал у них по неделям), мама мне сказала:«Мы с тобой квиты, ты вырастила моего сына, а я - твоего.»

В 1954 году у нас произошло пополнение семейства, которое нас с братом очень удивило - родилась наша младшая сестра Карина.
 Мы о ней и не мечтали и ее «мы не просили», как резюмировал мой брат.
Это был на удивление спокойный ребенок: ее не нужно было качать, она сама засыпала; она не плакала, а только кряхтела, когда была мокрой или голодной. Мама варила для нее манную кашу (у мамы не было молока, все Саша съел), наливала в специально сделанную с одной плоской стороной бутылочку (новаторство нашего родственника - химика Амбика Трчуняна) и давала ей. Она сама съедала и засыпала.

Учился Саша легко и без натуги, получал пятерки и четверки. Мама его не журила как меня, так как была занята Кариной. Если про мою школу мама хотя бы знала, где находится, потому что раз в год ходила на родительское собрание, то про Сашину, я думаю, мои родители знали только то, что она - рядом с домом и называется имени Мравяна.

Как-то зимой Саша принес домой маленького вшивого котенка. Ему стало жалко, что тот голодный сидел у дверей ресторана и жалобно мяукал. Назвали котенка Пипом, так как дома уже была мексиканская маленькая собачка Пифка. Пип вырос в огромного сибирского кота с довольно наглыми манерами: ел первый из пифкиной миски, валялся на ее кровати (для этого была приспособлена кукольная кроватка), а Пифка скромно ложилась рядом на пол.
Не думайте, что Пифка имела покладистый характер, нет, несмотря на свой маленький рост, злости у нее хватало с лихвой. Когда она пронзительно лаяла, ее, и без того выпученные, глаза готовы были вылезть из орбит. Всех нас она игнорировала и любила только маму. Весной Пип уходил на несколько дней «по бабам». Возвращался ободранный, расцарапанный, несколько дней отлеживался, объедался и снова уходил к своим пассиям.

Так же, как без проблем учился, Саша поступил в Университет, в то время, как мама с папой отдыхали в Гаграх.
Он с отличным дипломом окончил химический факультет и поступил в аспирантуру в Москве в Институт химии имени Шемякина.
Блестяще закончил и в срок защитил диссертацию. После аспирантуры год работал в Швеции в Каролинском Королевском медицинском университете в лаборатории лауреата Нобелевской премии Самуэльсона.

Надо сказать, что Саша очень хорошо рисовал. Он ходил в Дворец Пионеров на секцию рисования, и все его работы после выставок растаскивали.
Я думаю, что он колебался в выборе профессии между искусством и науками. Ему все было по плечу.


Для всех нас было сплошной неожиданностью, когда, будучи студентом второго курса, под Новый год он привел девочку Нану и объявил, что она - его жена, и они уже зарегистрировались. Их скоропалительный брак выдержал испытания и временем и жизненными обстоятельствами. Я убедилась, что все что мой брат ни делает, он делает
обстоятельно, прочно и навсегда.

В общем, я уверена, что какую бы специальность он ни избрал, а выбор химиии был чисто случайным, он достиг бы неменьших успехов и признания в любой своей профессии.


В пятьдесят лет он известный в своей области химик, избран в Англии Человеком 2000 Года, Активный Член Нью-Иоркской Академики Наук, вошел в американский сборник
«Who is who», директор института, доктор химических наук, профессор, имеет патенты на различные изобретения, автор препарата «Лоштак», имеет большое количество научных
работ в зарубежной печати.
То, что в перечисленных титулах отсутствует титул Армянской Академии Наук, пусть не удивляет:
Саша давно хорошо усвоил поговорку «Нет пророка в своем отечестве».
Его научные зарубежные командировки бесчисленны, вот только ни разу не был в Австралии и Канаде. Но обещал приехать ко мне.



Все это я перечисляю потому, что успехи моего брата тешат мое самолюбие (ну, дайте же мне похвастаться!), вызывают чувство гордости за него - единственного наследника Георгия Паносяна, которым гордился всесь клан Паносянов, как теперь гордятся моим братом.

Мое детство кончилось с рождением моего брата. Не потому, что заботы о нем поглощали мое время, а потому что я сама почувствовала себя взрослой старшей сестрой с определенными обязанностями и ответственностью. Я была морально к этому готова. Вероятно, как у всех девочек, это связано с заложенным в них природой чувством материнства.
Новая школа им. Шевченко мне очень понравилась. Она была большая, светлая. Когда я пришла первого сентября в пятый класс, то, войдя, задумалась, за какую парту мне лучше сесть. За первой партой сидела маленькая девочка с короткими косичками и огромными голубыми бантами. Она мне очень понравилась, и я подсела к ней. Так до окончания школы я просидела с ней за одной партой все шесть лет. Звали эту девочку Инна Кервалян, жила она на улице Свердлова, недалеко от площади Ленина. После школы мы возвращались вместе домой, провожая друг друга то до угла улицы Свердлова, то до угла улицы Амирян.
Инуля была очень тонкая, серьезная девочка, читала запоем, как и я, книги, любила музыку и театр. Ее младший брат Тема учился играть на скрипке. Уже в седьмом классе мы вдвоем ходили на все постановки Русского театра им. Станиславского, на концерты классической музыки в филармонию (она тогда помещалась на ул. Абовян, в последующем - Малый зал филармонии) и, конечно, в оперу. Первые постановки в Армянском театре им. Сундукяна я посетила вместе с родителями. Иногда ходили и в театр Музыкальной комедии, тоже рядом с нашим домом, но в этом театре все было слишком бутафорным.
Я благодарна моим родителям, что они поощряли мое приобщение к искусству. Папа купил для меня проигрыватель и массу долгоиграющих пластинок с записями классических опер: «Садко» Римского-Корсакого, «Кармен» Бизе, «Евгений Онегин», «Пиковая дама» Чайковского, «Травиатта» Верди, «Чио-чио-сан» Пуччини; записи концертов в исполнении знаменитых музыкантов Леонида Когана, Давида Ойстраха, Эмиля Гилельса и певцов Бориса Штоколова, Марио Ланца, Георгия Нелеппа; произведения Шопена, Листа, Сен-Санса и др. Впервые я увидела знаменитого на весь мир трагика Ваграма Папазяна. Это было в постановке «Маскарад». Нину играла очаровательная и неповторимая Метаксия Симонян. Если честно, то Папазян в роли Арбенина мне не очень понравился, он ужасно рычал. Возможно, имело значение и не очень приятное воспоминание о встрече с Ваграмом Папазяном, когда мы с мамой летели с ним в одном самолете, мы - в Ялту, а Папазян - в Одессу на гастроли. Как человек, он вел себя грубо и высокомерно. Возможно - старость, возможно - мировая слава и преклонение накладывают свой отпечаток на характер человека. Позже я узнала, что Папазян учился в Италии, в совершенстве владел, помимо армянского и русского, итальянским, английским и французскими языками, а во время войны провел в блокадном Ленинграде, выступал по радио с призывами к антифашистам на итальянском и французских языках и до освобождения Ленинграда не покинул это город.
(По всей видимости, должно быть так: а во время войны жил в блокадном Ленинграде, выступал по радио с призывами к антифашистам на итальянском и французских языках и до освобождения Ленинграда не покинул это город. Он играл на родине Шекспира Гамлета и Отелло по-английски и считался непревзойденным в этих poлях.
Метаксия Симонян - талантливая красавица с очаровательным тембром голоса. Все постановки, которые я видела с ее участием - «Отелло», «Из-за чести», «Пепо», «Егор Булычев и другие», «Эти звезды наши», «Намус», «Мадам Санжен» и другие - оставили неизгладимое впечатление в моей памяти.
Но больше всех я любила Грачья Нерсесяна. Его Мак-Грегори в пьесе Ульяма Сарояна «Мое сердце в горах» просто потряс меня. Уже будучи студенткой и возвращаясь из института на троллейбусе домой, я часто встречала его, как видно, в этот час он ехал на репетицию в театр. Его скромность и бездонные голубые глаза, которые излучали свет, на его прорезанном глубокими морщинами смуглом лице, я никогда не забуду. И даже играя отрицательные роли, такие, как Зимзимова, он оставался для меня кумиром и я удивлялась его перевоплощению.
Я была потрясена игрой Вагарша Вагаршяна в постановке «Егор Булычев и другие». Его сын Лаэрт Вагаршян, работал с нашим папой и принес нам билеты на премьеру. Потом я еще раз уговорила папу повести меня на эту постановку.
Тогда еще молодой Хорен Абрамян играл Ромео с Метаксей Симонян в роли Джульетты. Во время премьеры у него лопнуло трико, и ему пришлось закутаться в плащ. Лирическая сцена в саду была подпорчена этим маленьким конфузом. Хотя на мой взгляд, Абрамян не подходил на роль Ромео. Он хорош в кинофильмах «Братья Сароян» и «Песня первой любви». Это все, конечно, мое личное мнение.
Замечательного артиста Фрунзика Мкртчяна я больше помню по фильмам, чем по театру. Единственная постановка, которая врезалась в мою память - это «Казар идет на войну». К сожалению, ее очень быстро сняли, потому что Мкртчян был отлучен от театра на некоторое время за отсебятину, которую он нес со сцены. Там в одном эпизоде Казар Мкртчян послал по матушке русскую армию и ее народ.
Зато Армена Джигарханяна я хорошо помню как актера Русского театра им. Станиславского, особенно, в замечательной постановке «Двое на качелях» .Там Джигарханян играл в паре с прекрасной актрисой Юлией Борисовой, приехавшей из Москвы на гастроли. Она-то, возвратившись, и рассказала о талантливом армянском актере, и его пригласили в Москву.
Все постановки Русского театра мы с Инночкой смотрели по нескольку раз, а на дневные детские постановки водили и моего брата. Кстати, Иннин брат Тема был на два года младше ее и хорошо играл на скрипке, учился в музыкальной школе. Вот его мы водили на все концерты симфонической музыки. В дальнейшем, к нам присоединился Иннин сосед Ромик, который тоже играл на скипке, но учился в обычной школе. Когда мы вместе ходили в оперу, Ромик просвещал нас по части композиторов и либретто. Мы не пропустили ни одного гастролера и видели все постановки.
Момент, когда медленно гаснет огромная люстра в зале, перестают настраивать инструменты оркестранты, дирижер занял свое место у пульта, наступает тишина и медленно раздвигается занавес - такой волшебный и завораживающий, что забываешь все на свете, и в этот момент работают только два органа чувств - зрение и слух, и душа (а не мозг) готова к восприятию прекрасного.
Но не только мир театра привлекал нас. Мы с Инной очень много читали из русской и зарубежной классики и даже пробовали читать Гегеля. Учились мы обе хорошо, за пятерками не гонялись, троек не имели, учителя нами были довольны. Мы в классе слыли романтическими девочками-паиньками. Мальчики нас не интересовали, так как мы учились в женской школе и, кроме косоглазого Ромика, с другими мальчиками не знались.
Правда, моим товарищем был Рубик Касьян, который после трагической смерти своей мамы каждый день после школы проводил у нас дома и даже называл мою маму своей второй мамой. Однако, он был далеко не романтик. Он все время возвращал меня с небес на землю. Если я говорила, что мне очень нравится какой-то артист (в этом возрасте обычно девочки влюбляются в артистов), он скептически улыбался и говорил:
- А ты представляешь как он по утрам сморкается?
Все восхищение и любовь моментально улетучивались, столкнувшись с упоминанием о
таких жизненных функциях.

Когда мы перешли в десятый класс, школы мальчиков и школы девочек объединили и только десятые классы так и оставили девичьими. Появление мальчиков в школе не осталось нами не замеченным. Но мы воображали из себя взрослых и вели себя очень высокомерно.
Помню, в нашей школе появился мастер спорта по плаванью среди юношей Ваник
Пилоян. На переменах он подходил к дверям нашего класса и все время смотрел на меня. У него были голубые глаза, но он был тогда коротышка. Конечно, мне это льстило, но я на
него внимания не обращала.

Будучи уже замужем, я подружилась с его сестрой Любой
Тер-Осиповой и ее мамой. У них я познакомилась с Ваником Пилояном. Это был уже полноватый мужчина, вдовец, отец семейства. Люба сказала, что в школе и ему и ей я очень нравилась, особенно они запомнили мои длинные косички, таких ни у кого в школе не было.

К десятому класу за мной начал ухаживать и наш музыкальный романтик Ромик. Однако, моя мама его терпеть не могла, хотя он был симпатичный парень, но косоглазый. Он был очень рассеянный и не однажды случалось, что, придя к нам и услышав по радио классическую музыку, а радио было постоянно на кухне включено, он замирал, забыв поздороваться, оттопыривал рукой свои и так торчащие как у Чебурашки уши, и, отключившись от реальности, весь погружался в слух. Пару раз он пригласил меня к себе домой. Его мама, бабушка и сестра ходили с грустными лицами, говорили тихо. Оказалось, его отец был тяжело болен шизофренией.
- Чтоб его у нас в доме больше не было - однажды категорически заявила мне мама.
Надо отдать Ромику должное - он был очень умный и хорошо воспитанный парень, поступил в университет на физико-математический факультет. Спустя много лет я случайно встретила его у Тани Кечек, она была замужем за физика. Ромик работал начальником вычислительного центра, семейная жизнь у него не удалась, он был в разводе.
Привязался ко мне еще один ухажер из летного училища. После совместного вечера, организованного в нашей школе, он (забыла его имя) проводил с товарищами меня и Инну домой. А потом стал названивать и даже заявился домой, но я его быстро отшила.
Я была любимицей всех учителей, даже Рузанны Анушавановны, учительницы армянского языка. Почему даже? Потому что я плохо знала мой родной язык, дома всегда говорили по-русски, в базовой школе упор делался на русский язык, и, когда я пришла в школу Шевченко, я даже толком не знала армянский алфавит: написала первый диктант, кое-где вставив русские буквы. Рузанна Анушавановна была потрясающая учительница, прекрасно знающая язык и армянскую литературу. Она была старой девой, маленького роста, некрасивая, просто уродливая, но имела добрую и лирическую душу. Когда она читала нам стихи Вагана Теряна, своего любимого поэта, мы сидели, открыв рот, боясь пошевелиться. На ее уроках всегда была тишина и порядок. Мы все ее очень любили за ее доброту и ласковое обращение с нами. Когда пришло время выпускных экзаменов, она просто подарила мне отметку «хорошо», не желая портить аттестат, хотя ее никто об этом не просил.
Мы все очень любили нашу учительницу физики и классную руководительницу Асю Генриховну Кампес. Она была известна в городе как знающий и высококвалифицированный педагог. Не знать у нее физики было просто невозможно. Очень повезло нам и с учительницей по математике Тимофеевой Надеждой Федоровной.

Русский язык нам преподавала Вера Даниловна Глазова, наша бывшая соседка по общежитию института, но после смерти мужа она уехала в Россию к родным. Ей на смену пришла Анаида Георгиевна (это был уже 9-10 классы). Расфуфыренная и обвешанная побрякушками, на фоне наших скромно одетых учителей, она сразу вызвала лично у меня некоторую неприязнь. Однажды, она попросила мой домашний телефон и, позвонив маме, попросила ее, чтоб мой папа оказал ей поддержку в получении квартиры, нa что сразу получила от мамы отказ. После этого я по русскому языку больше четверки не получала.
Сочинения возвращались без единой помарки со стандартной припиской «Тема не закрыта». Хотя я, перечитывая сочинения, порой находила ошибки. Учительница их просто не читала. Взяв журнал «Семья и школа», я буква в букву переписала сочинение «Образ Ленина в творчестве Маяковского» одного из учеников московской школы, напечатанное там, как
показательное. Вернулось сочинение с той же припиской. Тогда я взяла журнал и мое сочинение и положила перед ее очами. Она вся покраснела, сказала, что это наглость и что четверку она мне просто подарила.
Наш класс действительно был уникальный: из двенадцати медалистов четырех десятых классов десять дал наш класс. Я, к сожалению, медаль не получила, так как имела три четверки: по русскому - устному и письменному, - и по армянскому языку. Мою медаль дали дочке завуча. Благодаря медали она, сдав один экзамен (по химии - предмету, который вела ее мама), поступила в мединститут. В последующем она стала обычным поликлиническим врачом. Жаль, могла бы быть блестящим математиком, у нее были большие способности к математике и она даже находила свои доказательства известных теорем.
Это было мое первое фиаско. Настроение было минорное, хотя школу я окончила, справили выпускной, мама сшила мне два очень красивых платья: нежно розовое из плотного гипюра с черным бархатным пояском и традициоое белое шифоновое, в котором получали аттестат.
Несмотря на мамин оптимизм, после того как папу сняли с партийной работы и он остался безработным, так как предложение стать директором кинофикации папа отклонил, дома чувствовалась грусть, резко уменьшилось количество гостей. Естественно, пособия по безработице папа не получал, а накоплений у нас не было, и пришлось продавать мамины ювелирные украшения - бриллиантовые серьги и кулон, золотой браслет, кольца и серьги - все то, что она за десять лет смогла себе купить.
Мне нужно было готовиться к поступлению в институт. Несмотря на уговоры Рубика идти в политехнический, как и он (и его папа нас там подстрахует), я твердо решила идти в медицинский, хотя была очень брезгливой и впечатлительной.
Позанимавшись вместе с моей одноклассницей Нинель Хандамирян (ее папа был интеллигентнейший человек, известный в городе кожвенеролог), мы подали наши дела в мединститут и, уверенные в себе, стали сдавать экзамены. Я носила еще косички, и председатель в институте, принимая дела и ведя собеседование, спросил меня, сколько мне лет, не поверив анкете. «Я хотел отправить тебя в школу доучиваться», - смеясь сказал он. Как я потом узнала, это был профессор хирургии Геворкян Иван Христофорович, добрейший человек. Но тогда у  меня закралось сомнение, что, вероятно, я не поступлю, раз он так сказал.

Я набрала 17 баллов, а проходной был 18: русский, физика и английский - четыре, а химия - три. Это было второе фиаско за столь короткий период. На экзамене по химии, он был последним, я отвечала, как я узнала в дальнейшем, профессору Хачатряну Габриелу Самсоновичу, а председателем комиссии был профессор Мхитарян Ваган Григорьевич. Папа хорошо знал Вагана Григорьевича, так как учился и дружил с его братом Рафиком. Это было трое неразлучных друзей еще с университета: папа, Рафик и Гамзо, но Рафик внезапно скончался от инфаркта. Естественно, у папы и в мыслях не было позвонить кому-то и попросить за свою дочку, хотя он знал довольно хорошо и ректора мединститута профессора Гевондяна в бытность свою секретарем горкома и райкома. Хачатрян спросил у Вагана Григорьевича: «Может это дочка Паносяна Георгия, фамилия и отчество совпадают?», на что председатель парировал: «Он бы мне сказал, она у него еще школьница.» Задав мне кучу вопросов и сбив меня этим с толку, он выставил мне тройку.
Это было уже не фиаско, а полный крах.!
Это был такой удар по моему самолюбию! Сколько слез я пролила! Мама, естественно, обвинила во всем папу, что он ничем не интересуется, даже родной дочерью. Папа пошел к ректору и тот сказал, что абитуриентов с 17 баллами принимают условно.
Они могут ходить на занятия, но в списках их не будет и, если они за семестр проявят себя и сдадут все спросы и коллоквиумы, то их занесут в списки экзаменующихся и, наравне со всеми, сдав положительно экзамены, будут со следующего семестра зачислены.
Меня этот вариант не устраивал - быть бедной родственницей, самозванкой, мне не позволяла моя гордость.
Итак, надо ждать один год.
Чем заняться? В первую очередь, пока папа отдыхает в Гаграх, надо отрезать эти ненавистные косы, из-за которых меня принимают за ученицу. Не скажу, что после этого я стала на вид взрослее. Зато папа, вернувшись из отпуска, со мной неделю не разговаривал.
Папа согласился работать в горсовете начальником отдела торговли. Для кого- то это были бы райские кущи, но только не для моего папы. Мама продолжала покупать дефицитные вещи у спекулянтов.
Я записалась на занятия по фортепиано в Доме офицеров, благо пианино уже было куплено для Татки - так моя сестренка сама себя называла. После Нового года стала самостоятельно готовиться к экзаменам. Несколько раз сходила на консультацию к дяде Амбику - он был химик. Диктанты по русскому писала с Тоней, нашей соседкой, очень грамотной машинисткой, у которой весь мединститут печатал свои диссертации. Я вновь обрела уверенность в своих знаниях, что мне очень пригодилось при сдаче экзаменов.

На экзамены я шла без страха и колебаний. Получив по русскому и английскому  «хорошо», по химиии - «отлично» (сдавала я Ашхен Христофоровне, профессору кафедры неорганической химии, получив от нее похвалу), дошла до последнего экзамена по физике - моему любимому предмету. В том, что я получу пятерку, я ни капли не сомневалась.

Я исчерпывающе ответила на все вопросы и решила задачу .
- Хорошо, иди, девочка, - сказала экзаменатор и, повернувшись к председателю, резюмировала:
- Четыре.
- Как четыре?! - обернулась я, - задайте мне дополнительные вопросы.
- В этом нет необходимости. Здесь у тебя неправильный чертеж, - ответила она.
Я пробкой вылетела из экзаменационной комнаты, схватила учебник из рук опешившего абитурента, стоящего около двери, и влетела обратно.
- В чем дело? - удивленно спросил председатель.
- Я хочу показать экзаменатору, что у меня нет ошибки в чертеже, у меня даже обозначение букв совпадает с учебником, - и положила книгу на стол.
- В чем дело? - на этот раз с вопросом к экзаменатору обратился председатель,
- Я слышал ее ответ, она все четко отвечала.
- Да она очень хорошо отвечала, я думаю, что ее ответ можно оценить на «отлично», - согласилась экзаменатор.

Так я отстояла свою кровно заработанную пятерку, будучи абсолютно уверенной в знании курса. Это был беспрецедентный случай.

Когда я уже училась в институте, практические занятия по физике в нашей группе вела мой экзаменатор Цогик Суреновна. Она хорошо помнила меня со вступительного экзамена и не пыталась мне доказывать, что я знаю курс физики на четверку.
А с объективным и доброжелательным председателем я встретилась на четвертом курсе. Это был зав. кафедрой радиационной гигиены, молодой и обаятельный профессор Левон Егишевич Мкртчян. Он был так же заместителем нашего декана. К сожалению, он умер очень рано. Пусть земля ему будет пухом, а светлая память о нем - в сердцах тех, кто его знал.
В последующем, его сын, когда отца уже не было в живых, был моим студентом, он хорошо учился и был очень скромен. Я рассказала ему, какую решающую роль сыграл его папа в моей жизни. Добро никогда не забывается.

Итак, я - студентка лечебного факультета Ереванского медицинского института! Мечта многих юношей и девушек. Чего стоит один белый халат, накрахмаленный, выглаженный, сияющий первозданной белизной?
На последних курсах халаты у студентов обычно мятые, застиранные, у ребят - с прожженными дырками в карманах от сигарет, которые они прячут при виде преподавателя.
А для первокурсника все эти атрибуты медика: халат, колпак, стетоскоп - священны!
Студенчество - это самая беззаботная и веселая пора в моей жизни. Все на взлете, кажется: дали бы крылья, и полетел. Нет строгой школьной дисциплины. Не нужно каждый день делать уроки. Новые знакомства. Новые дисциплины. Компанией ходишь в буфет, кафе или кино. Никаких забот. Правда, огромная кипа толстых учебников, выданных в библиотеке, настораживает: неужели это все нужно прочесть и выучить? Но пока никто ничего с тебя не спрашивает.
Правда, к латыни и анатомии нужно отнестись серьезно, если не поучишь к каждому занятию, то потом весь объем не осилишь. Вот пропускать занятия в мединституте нельзя. Правда, можно пару раз удрать с лекции в кино, но не знаешь, чем это тебе грозит в будущем.

С поступлением в институт, у меня появилось сразу два кавалера, правда, не из нашего института. Один был сын папиного друга Миграна Багдасаряна – Ленмир (одно имя чего стоит!), а другой - из физкульурного института, великовозрастный атлет с накачанными мышцами.

Ленмир был высокий светловолосый парень, похожий больше на прибалта, чем на армянина. В детстве меня часто оставляли у них дома, когда папа с мамой уходили по вечерам в гости или театр. У Ленмира было две сестры, младшая Анушик была моей одногодкой. Оказалось, что он был влюблен в меня с детства и даже рисовал мои портреты (он учился на архитектурном). Он мне показал альбом с моими фото (детскими) и его рисунками. Но пойдя пару раз с ним в кино и в оперу, я убедилась, что он - не герой моего романа.
Второй ухажер был отшит сразу же, хотя он и заявил, что у него серьезные намерения и приходил к институту с цветами и шоколадом. Мы дружно жрали его шоколад и гоготали над ним.
И вот первая сессия: экзамен по анатомии и химии, остальное - зачеты. Если все в ажуре: спросы сданы, пропусков нет, зачет ставят механически. Мои первые экзамены: анатомия - «отлично», аналитическая химия - «хорошо». Каждый из нас получил свой первый студенческий опыт - что нужно делать и чего делать нельзя. Стипендию мне не дали, так как папа - высокооплачиваемый госслужащий (бухгалтерия попросила справку с места работы родителей).
Да зачем мне стипендия, когда я - студентка, успешно сдавшая зимнюю сессию!
Я с Нинель Хандамирян оказались в одной группе. В этой же группе был и Котик Фанарджян, с которым я училась в базовой школе. Как старые давние знакомые, мы подружились. Когда Котик не сдал анатомию, он попросил меня помочь ему на каникулах подготовиться к пересдаче. Так он стал бывать у нас дома, а я у него. Мы подружились, но не более того.
После каникул к нам примкнул Мавр с Виликом (Бахши Асрян). Это старомодное имя Вилик не любил и, знакомясь, неизменно представлялся: «Вильям, но не Шекспир». Он поступил после службы в армии и никак не мог избавиться от солдафонского юмора и афоризмов. Он был добрый, отзывчивый и хороший товарищ, с которым, как говорят, можно пойти в разведку. Спустя много лет, когда не было уже Мавра и стоял вопрос Норикиного трудоустройства ларингологом в городе, он предложил отдать Норику свою ставку ларинголога в стационаре (он работал в Эчмиадзине), а самому подрабатывать в поликлинике и дежурствами. Я ему была очень благодарна, но вопрос решился иначе.

Наша неразлучная четверка везде ходила вместе и вместе сидела на лекциях. А потом вместе готовилась к летней сессии, которую мы сдали, но на этот раз у меня были только четверки. Я была сильнее моих друзей, и они меня, естественно, тянули назад, так как Вилик в армии многое подзабыл, а Мавр и Котик в школе не так уж прилежно учились. Мне приходилось им объяснять то, что я знала со школы, а на новый материал, даваемый в институте, времени почти не оставалось. Сдавали мы: биологию, физику, неорганическую химию и зачеты.
Первые студенческие каникулы. Мы с мамой опять поехали в Ялту. Я гордо заявила тете, что теперь я обязательно буду хирургом. Я очень важничала и всем при первом же знакомстве спешила всем сообщить, что я студента.
Перейдя на второй курс, перед нами открылись двери клиник.
Надо сказать, что в нашей четверке наметились внутренние изменения. Мавр стал прямо и нахально за мной ухаживать. До этого отношения между нами были насмешливо-иронические. Теперь они стали лирически-романтическими. Он дарил мне цветочки, книги, и мы подолгу болтали по телефону, поскольку присутствие Котика и Вилика нам мешало. На курсе стали гадать, кому же я отдам предпочтение - Котику или Мавру. Для мня этого вопроса не было, я просто была влюблена в Мавра, как и он в меня.
С Котиком же у нас были просто дружеские отношения, как и с Виликом.

Когда я уже работала на кафедре физиологии, Татьяна Хореновна мне рассказывала, что, видя нашу четверку, преподаватели тоже гадали, выйду ли я замуж за Котика - сына академика Фанарджяна. Варфоломей Артемьевич Фанарджян был замечательный, добрый, интеллигентный человек. Елена Леонардовна, Котикина мама, была милая и интеллигентная женщина, солистка оперного театра, у нее было лирическое сопрано.
Елена Леонардовна сама позвонила маме и приехала с ней познакомиться; мы ездили с ними пару раз на пикник, они были у нас в гостях, а мама у них. Это было естественно, раз дети дружат, надо же знать, в какую семью ходит их сын.
Что касается Мавра, то однажды позвонила мама Мавра и спросила разрешения, может ли мама отпустить меня с ними на выходные в деревню в Малишку. Мама ответила, что если я этого хочу, и если поедут Котик и Вилик. Мы очень весело провели всей компанией два дня в деревне. Все были ко мне очень доброжелательны и внимательны.
Единственный человек, кто мне не понравился - это была мама Мавра. В ее обращении ко мне сквозила какая-то фальшь. А постоянное напоминание о том, что любая девушка была бы рада войти в их дом, еще какой дом! просто вызывало во мне бурю негодования. Ведь я выхожу замуж не за дом, а за человека. И если бы я выбирала дом, то и ежу ясно, что это был бы дом Фанарджянов (одни оригиналы картин известных художников чего стоят!), да еще и известная фамилия. К тому же, будущие потенциальные свекрови по своему интеллекту и воспитанию были несравнимы, как несравним божий дар с яичницей.
Разве эти вопросы волнуют, когда влюблен?!
Эти меркантильные и чисто практические вопросы меня совершенно не трогали: я сама была из хорошей семьи, моего отца все знали, и у нас тоже был хорошая квартира в самом центре города.
По иронии судьбы Викторию Агафоновну - мать Мавра - на должность главврача назначил мой папа, когда был первым секретарем Спандарянского района. Из предложенных кандидатур он обратил внимание на фамилию Атарбекян и поинтересовался у нее на собеседовании, имеет ли она отношение к известному революционеру Геворку Атарбекову. Она ответила, что он - ее двоюродный брат. Это факт склонил папино мнение в ее пользу. «Идите и руководите по-большевистски», - сказал ей папа, шутя.

На летние каникулы Мавр уехал отдыхать в Гагры. Моя же мама не знала, как организовать мой отдых после нелегкой сессии. Вдруг позвонила Виктория Агафоновна и предложила для меня путевку тоже в Гагры, но в другой санаторий. Я и мама с
благодарностью согласились.
Мавр встречал меня на перроне в Гаграх с огромным букетом прекрасных цветов, таким, что пришлось попросить ведро, чтобы поставить их в воду.
Отдыхала я в санатории «Челюскинцев» прямо на берегу моря. Поскольку Мавр приехал на две недели раньше меня, он договорился с директором моего санатория, чтобы после окончания его путевки в своем остаться отдыхать в моем до конца моего срока.
Ласковое море, прекрасная природа, романтические лунные ночи, высокое небо, усеянное бесчисленными звездами, блестящая лунная дорожка на темной глади воды!

О, море в Гаграх,
О, пальмы в Гаграх,
Кто побывал,
Тот не забудет никогда!
Эта немудреная модная песенка неслась по вечерам из всех ресторанов и соответствовала нашему эйфорическому настроению.Тем более, что это была наша первая поездка без родителей.
Настал сентябрь месяц, и наша четверка распалась. Я и Мавр всегда были вместе, а Вилик и Котик сидели от нас отдельно и не очень надоедали нам своим присутствием.

пе

Нашему курсу очень повезло: лекции нам читали прекрасные, именитые преподаватели. Основы диагностики и пропедевтики внутренних заболеваний читал академик АН, профессор Левон Андреевич Оляесян. Кстати, это был последний курс, которому он читал лекции.По его же довольно толстому учебнику мы учили этот предмет.

Левон Андреевич был очень колоритной и внушительной фигурой: крупный, грузный, сгорбившийся старик, с интеллигентной бородкой клинышком и усами, он напоминал мне действительно старого, но не потерявшего своего могущества льва. Лекции он читал громким баритоном прекрасным русским языком. У него были очень образные сравнения. Так, шум трения плевры при сухом плеврите он сравнивал с «шумом треснущего горшка». Вот иди и угадай, какой это звук.
Аудитория была несколько тесна для нашего курса и, пока мы устраивались, создавался шум. «Это не студенты, а лошади в конюшне», - возмущался Левон Андреевич. В его многочисленной свите особое место занимала доцент кафедры, маленькая, нежная старушка Анна М., бывшая пассия Левона Андреевича, сохранившая до тех пор место фаворитки. Только она могла утихомирить гнев разбушевавшегося льва.
Практические занятия с нашей группой вела замечательный человек и прекрасный, знающий преподаватель Роза Адамовна. Я благодарна ей за те знания, которые она нам дала. Все остальные курсы терапии строились на базе данных ею знаний.

И вот наступил экзамен, которого мы, естественно, все боялись. Первой мы послали на экзамен Мину Тер-Григорян, дочку зав. кафедрой венерологии, думая задобрить Левона Андреевича дочерью коллеги и уже на ее среднем фоне отвечать остальным.

Надо сказать, что экзамен Левон Андреевич принимал неизменно в паре с Анной М. У нее отвечать значило - получить заведомо положительную отметку, но не «отлично».

Мы рассчитывали так, чтобы те, кто посильнее, шел к профессору, а те, кто не очень уверен в себе - к ней.
И вот Мина на вопрос Левона Андреевича:
- Где вы, барышня, вычитали такие глупости? - очень простодушно ответила:
- В Вашей книге, профессор.
Мы же учились по его учебнику. Что тут было! Мина была изгнана с «двойкой», а профессор рвал и метал. Последующим студентам также не повезло - он их просто срезал.
Настал момент, когда никто просто уже не хотел идти на экзамен. Роза Адамовна просила нас, умоляла, но все оставшиеся предпочитали получить неявку, чем двойку.
Наконец, Роза Адамовна уговорила меня и Мавра. Мавр должен был сесть к Анне М., а я к профессору. И вот, быстренько подготовившись, я сама по собственной инициативе села напротив Левона Андреевича, чем его очень удивила. Ответила я очень хорошо, и он меня не перебивал, а когда я закончила, сказал:
- А теперь, барышня, посмотрим, как вы знаете сердце?
Я от радости чуть не подпрыгнула - сердце я знала лучше всего.
- Расскажите мне про пароксизмальную тахикардию.
Потом последовало еще несколько практических вопросов и, явно симпатизируя мне, Левон Андреевич спросил:
- А к какой конституции вы относитесь и почему?
Это был последний вопрос.
- Блестяще!- резюмировал подобревший Левон Андреевич.- Принесите ваш учебник, я его вам надпишу.

Я на крыльях вылетела из экзаменационной комнаты и стала просить у ребят их учебник, так как я никогда не носила учебники на экзамен, к тому же он был не мой, а тети Иды (Секоян). Но все, судорожно вцепившись в учебник, повторяли материал. Розе Адамовне пришлось зайти и сказать, что учебник я оставила дома.
- Естественно, - парировал профессор, - она носит знания в голове. - Передайте ей мою благодарность.

Когда Норик был студентом, и ему преподавала Роза Адамовна (я попросила ее, чтобы она взяла группу моего сына, а потом и дочкину), она в группе рассказала, как Норикина мама блестяще сдала экзамен академику Оганесяну.

Не менее колоритной фигурой был профессор Петросян – зав. кафедрой оперативной хирургии и топографической анатомии.
Он нам прочел только вводную лекцию, которая была посвящена рассказу о том, как он приехал на осле из Карабаха учиться в Ереван, и как за свои успехи в учебе был послан в Париж на практику; какой это прекрасный город и, особенно, какие очаровательные там парижанки. И что сейчас он на пенсии и ему остается только любоваться тем, как занимаются любовью его волнистые попугайчики.
Профессор Петросян был маленького роста, упитанный опрятный старичок с беленькой, клинышком, бородкой и приятной улыбкой на лице. На перемене он вышел и стал переходить от одной группы студентов к другой, рассматривая нас. И вдруг он заметил Валентину Полтарак, высокую, интересную, с выраженными формами, обтянутыми узкой юбочкой и кофточкой, студентку, очаровательную секс-бомбу нашего курса. Он подошел к ней, потянул ее за руку и поманил пальцем к себе. Когда Валя наклонилась, он пылко поцеловал ее в щеку.
Про него ходили легенды, которые имели реальную основу. Так, например, он сам себе с помощью зеркала и ассистентов сделал аппендектомию. Дойдя до кожных швов, он откинулся на операционный стол и сказал профессору Джагаряну (тогда, вероятно, ассистенту): «Ар, эт эл ко рехэ.»
Когда его разбил односторонний паралич, и друзья пошли его проведать, он им с присущим ему юмором рассказывал, как это произошло:
- Проснулся, смотрю: правая нога и рука не двигаются. Я понял, в чем дело и быстренько перекинул мои мужские достоинства налево.

Прямой противоположностью профессору Петросяну был профессор Сетрак Семенович Шариманян (Шарик, как его называли студенты). Это был маленький, худенький, с одной обожженной половиной лица, и, как говорили, с одним легким и с половиной желудка, аккуратный, всегда тщательно выбритый, до нельзя пунктуальный, человек. Он входил в аудиторию с последним сигналом точного времени по радио. Когда опоздавшие стремились войти вслед за ним, он отворачивался, прикрывая глаза рукой, и говорил слабым голосом: «Проходите, но чтоб я вас не видел».

Про него ходило множество анекдотов, вероятно, имевших под собой почву. Так, рассказывают, что однажды он стоял у входа в операционную. Один из студентов, только пришедших на кафедру и не знавших его в лицо, подошел к нему, бесцеремонно снял колпак, приняв его за санитара и сказал:
- Старикан, тебе колпак не нужен, а я иду на операцию к профессору Шариманяну, - и вошел в операционную.
- Молодой человек, верните мой колпак, - простирая к нему руку, только и смог сказать опешивший профессор.

Профессор Шариманян был очень тактичным и целомудренным человеком. Моя свекровь рассказывала, что возвращаясь как-то рано утром после дежурства домой, она увидела профессора Шариманяна, прогуливавшегося перед своим домом, они были соседями.
- Сетрак Семенович, что Вы так рано встали?
- A я и не ложился. Пришел поздно с партсобрания и не хотел беспокоить Маргариту Семеновну (жену, крупную по габаритам женщину). Вот жду когда она проснется.

Или вот. Однажды Сетрак Семенович спрашивает у своего доцента Орбела Арташесовича, известного донжуана (кстати, он женился на моей однокурснице Зое Калканян, но она трагически скончалась во время кесерова сечения, когда мы закончили институт):
- Орбел Арташесович, сколько женщин Вы знали? Две?
Орбел Арташесович молчит.
- Три!
Опять молчание.
- Четыре?!! - в ужасе спрашивает профессор и удивленно, осуждающе заключает:
- Ой, ой, ой...

Зато о профессоре Ашоте Моисеевиче Агаронове никто не посмел бы рассказывать  анекдоты или перепутать его с санитаром.
Сухопарый, среднего роста, в очках, одетый с иголочки, он не оставлял сомнения, что перед Вами интеллигентный профессор классической закваски. Читал он лекции прекрасно, и на его лекциях была полнейшая тишина. Если появлялся посторонний шум,
профессор, не прерывая лекции, пальцем показывал на виновника шума (ручка упала и что-то еще, но не разговоры) и потом на дверь. Студент на цыпочках спускался и выходил за дверь.
Кому посчастливилось увидеть его операции, тот может сказать, что он не оперировал, а рукодельничал - без суеты, размеренно и четко. А как он завязывал нитки при помощи двух кохеров! Профессор Агаронов был виртуозом оперативной техники!
Мы все его боялись и были в него влюблены. На перемене из его кабинета доносились звуки классической музыки: профессор играл на пианино.
Рассказывают, что по утрам постовой милиционер, стоящий на перекрестке мединститута, когда видел профессора Агаронова за рулем своей «Волги» в черных перчатках, перекрывал движение и пропускал его машину. Однажды, ехавший за ним в своей «Волге» проф. Шариманян, будучи не пропущенным вслед за Агароновым, вышел из машины подошел к милиционеру и спросил, почему такой почет проехавшему впереди человеку.
- А меня вы никогда не пропускаете, -добавил Шариманян.
- Так то профессор! - ответил милиционер, - А ты? - он презрительно посмотрел на щупленького Шариманяна.
- Я тоже немного профессор, - застенчиво промямлил Шариманян.
Выбор моей профессии всецело определился моей любовью и обожанием к профессору Агаронову.

Кафедрой анатомии заведовал проф. Айвазян, коротенький, толстенький, совершенно лысый, с выступающими теменными буграми на голове. И хотя анатомия предмет довольно суховатый, слушали мы его внимательно. Он приводил очень
образные сравнения. Например, повествуя о матке и придатках, он говорил:
- Предположим, я - матка, - расставив руки в стороны и шевеля растопыренными пальцами. И продолжал:
-  Это мои фалоппиевы трубы с бахромками.
Его лысая голова с теменными буграми действительно напоминала по форме матку.

Практические занятия по анатомии у нас вела доцента кафедры Кнарик Никитична, дочь проф. Айвазяна. Анатомию вся группа на госэкзамене сдала успешно, но уже новому заведующему.

 

После смерти проф. Айвазяна зав.кафедрой стал доцент кафедры Липарит Христофорович. О нем ходило много анекдотов среди студентов. Он был прекрасным педагогом и, в отличии от своего добренького предшественника, был остер на язык и очень требовательный.

Рассказывают, что однажды на экзамене у одной студентки экзаменационный вопрос касался матки, ее строения и т. д. Ответа на вопрос студентка не знала и, чтобы подсказать ей, Липарит Христофорович спросил:
- Что же происходит во время беременности? – надеясь, что студентка вспомнит, что меняется размер матки, что в ней развивается зародыш и т.п.
Однако подсказка не сработала и студентка брякнула:
- Тошнит и увеличивается живот.
На что Липарит Христофорович ответил:
- У меня большой живот (что в действительности было так), а от вашего ответа меня тошнит. Значит, я беременный?

Грозой всех студентов являлась кафедра гистологии. Рассказывают, что со дня основания мединститута ею заведовала проф. Чахмахчян. Она наводила ужас на студентов своей требовательностью, доходящей до самодурства, и неординарностью задаваемых вопросов.
Например, на вопрос: «Что вы видите?» с показом на окно, студент перечислял все, что он видел в окне, и все было неверно. Оказывается, он должен был ответить: »Стекло».
Вот эта особенность перешла и к последующиму заведующему, и почти всем сотрудникам кафедры.

Заведовал кафедрой проф. Епремян, крупный мужчина с деформированной костью в области лба. Говорили, что это след утюга, который упал ему на голову. Он был притча во языцех. Особенно хорошо его копировал и рассказывал о нем байки Михаил Израилович Оганесян, доцент кафедры топ. анатомии, замечательный человек, острослов с несколько привольными шутками, мастер на все руки (сам шил себе туфли, делал мебель у себя дома, прекрасно рисовал) был незаменим в компании, на протяжении множества лет составлял и красочно оформлял расписание для всех факультетов и курсов института (а это очень трудная работа), и, наконец, прекрасно знал свой один из самых сложных предметов медицины - топографическую анатомию. Все студенты его искренне любили.

Проф. Епремян прочел нам всего одну вводную лекцию и...отказался нам читать. Всю лекцию наш курс откровенно гоготал, шумел, бросал бумажные птички, в общем, был бедлам. По сравнению с предыдущим курсом, мы были паиньки. Нас спровоцировал сам лектор.
Во-первых, он плохо владел русским языком, и из родов у него существовал только
мужской. Во-вторых, у него не было культуры речи: «Эй ти, мальчик, рижий, я тэбе говорю»-обратился он к Ване Агаджанову.
А как бы вы среагировали на такое повествование?
«Когда я работал в район Камарлу (Арташат). Там комари были вот такие( показывает размер) и кусалис как тигра. А мужчины ходили как бэрэмэнные женщина.»
Здесь необходимо дать пояснение. Дело в том, что Арташат был очагом малярии, в результате которой у больших увеличивается печень и селезенка, где развивается личинка малярийного комара, и как следствие - увеличение живота.

Весь курс гистологии нам прочел доц. Акопян, отец нашего сокурсника Акопа Акопяна. Естественно, дисциплина была на лекции отличная.

Практические занятия по гистологии вел ассистент Еремян, который явился достойным преемником проф. Чахмахчян. Он недолюбливал своего заведующего, считая его убогим и тугодумом.
На все придирки Еремяна мы могли ответить только одним: обращаться к нему не по имени-и отчеству, а по фамилии, нарочно коверкая ее из ЕРЕМЯН в ЕПРЕМЯН, что приводило его в дикую ярость.
Когда девочки нашей группы снимали зеркальце с микроскопа и смотрелись в него, он просто вышвыривал их из лаборатории. Особенно доставалось Лауре.

Посколько я неплохо рисую, то я рисовала препараты себе и Нелли-Пифке. Он этого не замечал и, проверяя наши рисунки, хвалил Неллин, а у меня перечеркивал и советовал поучиться рисовать у Нелли, заставляя рисовать заново. Конечно, мы ему не признались, что автор рисунков один и тот же, так как это забавляло всю группу.

Естественно, гос.экзамен по гистологии стал черным днем не только для курса, но и для нашей группы. Принимал его проф. Епремян единолично, а остальные преподаватели и представители деканата были только членами комиссии без права голоса.
Нашу группу экзаменовали особенно строго по случаю неприязни заведующего к ассистенту Еремяну.Некоторым из нашего курса пришлось повторить год именно из-за гистологии. Но лично я взяла реванш над Еремяном - я получила «отлично», хотя годовая у меня была «хорошо».
Любимыми нашими преподавателями были:
проф. Арсен Тигранович Симонян – клиническая терапия;
проф. Норайр Никитич Авакян – зав. кафедрой судебной медицины, его все называли совестью мединститута;
академик Варфаламей Артемьевич Фанарджян - рентгенология с онкологией - интеллигентнейший человек, с которым в последующем мы отдыхали в Болгарии и Кисловодске, он был отцом нашего Котика;
доц.Григорий Петрович Мушегян - физиология (об этой кафедре я отдельно написала свои воспомиания); 
проф. Александр Григорьевич Алавердян - кафедра патологичесеской анатомии. Мое знакомство с ним началось с того, что он отобрал мои швейцарские часики во время занятия и долго не возвращал;
доц. Борис Ваганович Меграбян – философия. Большой эрудит, прекрасный лектор, очень симпатизировавший мне;
проф. Мхеян Эмиль Еремович - будучи аспирантом, преподавал нам биохимию, большой умница и просто хороший человек;
академик Мхитарян Ваган Григорьевич - наш любимый декан лечфака;
зав. кафедрой органической химии, которого мы прозвали Арил-Галоид - знакомый моих родителей, добрейший человек;
Левон Егишевич Мрктчян – зав. кафедрой радиационной гигиены, один из самых молодых профессоров института, замечательный человек, зам. декана леч.фака.
Всех их, за исключением Алавердяна и Меграбяна нет в живых, но добрая память о них живет в сердцах их благодарных студентов.
К сожалению, и ряды бывших студентов уже поредели.
Пусть земля им будет пухом.

На нашем курсе были две пары, которые гуляли так долго и, несмотря на всякие пророчества, в конце концов поженились: это Офа Инджикян с Акопом Акопяном и я с Мавром.
Обручились мы на пятом курсе в апреле, накануне полета Юрия Гагарина в космос.
Мы преодолели упорное сопротивление наших родителей, вернее сказать, мам. Они были конкретно не против каждого из нас. А против друг друга. Моей маме больше нравился Котик, и между нею и Еленой Леонардовной были теплые взаимоотношения. Мама наслышалась о матери Мавра много чего негативного, поскольку та была в медицинском мире города личность заметная: долгие.годы возглавляла поликлинику. Кстати, назначил ее главврачем мой папа в бытность свою секретарем райкома. Да еще и сестра моего будущего свекра рассказала маме о неуживчивом характере своей невестки.

В свою очередь моя будущая свекровь не хотела родниться с нашей семьей, поскольку мама была русская, а в ее обывательском понимании «русская» ассоциировалась с «гулящая». Она с презрением относилась ко всему русскому, наделяла русских определениями: пьющие, гулящие, недотепы, простофили. Единственное положительное качество русских было то, что они чистоплотные и работящие. По сей причине приходящая домработница у нее была русская - Маруся.
Кроме того, при знакомстве и встречах наших мам, когда мы учились, мою маму возмущала беспардонность моей будущей свекрови. Так, когда мы ехали на практику в Степанаван, она буквально заставила маму согласиться, чтобы Мавр жил в квартире, которую мама сняла на лето для нашей семьи, и обязательно с нами питался. А когда я поехала в Ялту к бабушке на каникулы, она отправила Мавра вместе со мной, и он жил у бабушки. 
Но когда Мавр сказал, что он женится на мне и только на мне, она устроила дома большой скандал. В результате, Мавр напился до беспамятства так, что ему вызывали «Скорую помощь». После этих событий уже и мой папа стал против этого брака.
Нужно сказать, что моя будущая свекровь с большим уважением, граничащим с подхалимством, относилась к моему отцу. А про маму рассказывала небылицы: что папа привез ее с фронта, что мама была официанткой в офицерской столовой и т.д...
И вот, в один апрельский день к нам пришли с подарками папа и мама Мавра, просить моей руки. Мавр не пришел, наверное, считая, что он давно уже это сделал. Еще на втором курсе, когда мы готовились к экзамену, он взял мою руку и сказал:
«Сударыня, я вас любого, будьте моей женой!» - полушутя, полусерьезно, вероятно, вспомнив какого-то героя из кинофильма, а потом добавил, что это его серьезное предложение.

Этот солнечный весенний день нашего обручения прошел замечательно. Много шутили, смеялись, танцевали. Были мои дяди с женами (родные и двоюродные), бабушка, а со стороны Мавра - его дядя и тети с мужьями, и наш кавор(крестный ) Гагик Захарян с родителями. Мы с Мавром наивно полагали, что на этом наши неприятности и несовместимость наших мам закончилось.Но не тут-то было!

Нужно сказать, что наши папы сразу подружились и до конца своих дней относились друг к другу по-братски и с большим уважением. Так, идя на работу (один - в Совмин, другой - в прокуратуру), они неизменно встречались на углу ул. Амиряна и несколько минут беседовали. Играли часто в нарды и, несмотря на то, что чаще выигрывал мой свекр, говорили, что игра закончилась боевой ничьей. 
Но забудем о всех неприятностях, которые только еще больше укрепили нас в нашем неизменном желании быть всю жизнь вместе, «всем чертям назло», как писал Константин Симонов в своем эпохальном стихотворении «Жди меня».

Наконец, 13 января в канун старого Нового года состоялась наша свадьба. Это был шестой курс. Свадебное путешествие мы совершили на зимних каникулах в конце января - начале февраля. Мы поехали по комсомольским путевкам в Восточную Германию. Это было наше первое путешествие за границу, но не последнее. Мы посетили города Берлин, Лейпциг, Магдебург, Потсдам, Галле на реке Заале. С нами в группе был наш однокурсник Ваня Агафонов. Было очень весело и интересно. Увидели Рейстаг, Браденбургские ворота, берлинскую стену. В Лейпциге поднялись на смотровую площадку, посетили памятник «Битва народов против Наполеона», посетили церковь и послушали орган, на котором играл Бах. Побывали в Потсдаме в Цецилиенхове, где в 1945 году было подписано Потсдамское соглашение, осмотрели прекрасный Сан-Суси.
Даже в этот замечательный день моя свекровь постаралась добавить ложку дегтя, запретив моему брату и сестре быть на свадьбе, мотивируя отказ тем, что там не место детям.

Накануне свадьбы мама сказала: «Я против этого брака, но раз ты меня не слушаешься, никогда мне не жалуйся.»

И я никогда не жаловалась ни папе, ни маме, как бы мне тяжело ни было.

"Дедо"

Да и вообще никому, потому, что у меня была такая огромная поддержка, как любовь Мавра и понимание, уважение моего свекра ко мне, которого я через год назвала папой, а когда родилась Вика, мы все ему говорили «дедо», в отличие от моего папы, которого называли «дедуля».Светлая им память...
Свекровь вначале я называла по имени и отчеству, а в дальнейшем «мама Вика». Мою маму Мавр очень уважал, называл по имени и отчеству, а когда появились дети, то называл «бабуля». Когда приходил к нам домой, то неизменно говорил крылатую фразу из фильма «Операция Ы»:
- А где бабуля?
Мавр относился к моей маме очень тепло.Когда в декабре мама получила телеграмму, что ее брат скончался, я и папа были против ее поездки на похороны. Была зима, прямого рейса самолета на Ялту не было, нужно было лететь до Симферополя с пересадкой, а от туда на машине до Ялты. У мамы была гипертония и давление доходило до 220. Все эти доводы заставили нас уговорить маму не лететь. Пришел Мавр, выслушал нас и сказал: - Бабуля, не слушайте их. Это ваш единственный брат. Я сегодня же куплю Вам билет на самолет.
И мама полетела хоронить своего единственного брата и последнего из своей родни.
Отношения между мамами были довольно прохладными. Все три года, что мы были в районе, Норик рос у мамы, да и потом до рождения Вики жил у них по неделям. В.А. ходила его навещать и заодно завтракать или обедать у мамы, хвалила ее кулинарию, но отношения их так и остались официальными.
Вначале нашей совместной жизни с Мавром отношения между мамами настолько обострились благодаря сплетням, что когда мы вернулись из района на специализацию в город, это послужило причиной моего уходами с ребенком домой к родителям.
Правда, здравый разум и наша любовь прошли и через это испытание, и мы снова были вместе, и никто из нас никогда не вспоминал об этом грустном эпизоде нашей жизни.
Мой свекр задаривал меня подарками, постоянно меня всем хвалил как хорошую хозяйку, откровенно хвастался моими кулинарными способностями; когда я защитила диссертацию, он с гордостью говорил всем об этом, заказал банкет в ресторане «Армения».
К сожалению, на нем не было ни моей мамы, ни моей сестры, благодаря стараниям моей свекрови.
О мертвых принято говорить только хорошее или ничего.
О моей свекрови я не могу сказать ничего, Пусть Бог простит ее...

Мои воспоминания я написала три года тому назад. Я их не закончила, тому было несколько причин и одна из них - моя болезнь. Теперь прочитав их, я решила оставить их так, как они есть. К чему описывать мою жизнь? Она, как на ладони для моих детей и ничего нового я им не поведаю.

Если бы мне пришлось прожить мою жизнь заново, я ничего не изменила бы в ней. Я благодарю Бога за все дни моей жизни, радостные и печальные, хорошие и плохие, счастливые и трагические, что дал мне силы, терпение и здравый разум прожить их .

У Андрона Кончаловского есть очень поэтическое сравнение:

«Если представить себе человечество как море свечей,

где бесконечно зажигаются и гаснут, догорев, другие...»,

то Мавр для меня был той свечой, что погасла преждевременно от внезапного урагана, унеся тепло, которым меня согревало. Но остался яркий свет свечей детей моих.

Пусть же свет детей моих и внуков горит долго-долго и не гаснет, освещая и согревая своим теплом родных друзей и близких.
 

22 июня 2005 г.

Монреаль

Чтобы чудо-бабочкою быть,

Нужно в три этапа жизнь прожить.

Вначале Гусеницей толстой и противной.

Потом  Куколкой примитивной,

На сухой листочек похожей.

И лишь весною – Бабочкой пригожей.

У меня же все наоборот,

Просто инволюция идет:

Куколка-ребенок,

С самых, что ни есть, пеленок.

Потом, как Бабочка порхала,

Разную окраску принимала,

Стиль и цвет волос меняла,

Бабенка – просто загляденье!

В старости – ужасное творенье:

Гусеница толстая и медлительная,

И на вид такая отвратительная.

Вика: "Эти добрые советы были даны мне мамой перед моим замужеством в день отъезда в Канаду."

1. Мой дом – моя крепость. Это значит, что дом – твоя опора, твоя защита, и тайны и события твоего дома не должны знать посторонние.

 

2. Нет безвыходных положений. Каждая ситуация имеет свой выход и надо разумно его найти и не метаться из стороны в сторону и хныкать, что положение безвыходное.

 

3. И это пройдет. Ничто не вечно, и хорошее и плохое когда-то кончается. Всегда надо жить и надеяться, что те же тяжелые ситуации и различные неприятности и неудобства – временные, и их нужно только перетерпеть.

 

4. Принимай всех такими, какими они есть, и не старайся их изменить. Не жди от людей большего, чем то, на что они способны; не ставь себя на их место, так как каждый поступает по-своему.

 

5. Терпение и труд все перетрут. Никогда не торопи события, научись ждать.

 

6. Ничто не дается нам так дешево и не ценится так дорого, как вежливость.

 

7. Точность – вежливость королей. Поэтому, увы, не все могут быть точны во времени, поступках, словах и действиях.

 

8. Что доступно Юпитеру, то недоступно корове.

 

 

Мой поезд давно ушел...

Такой простой напев.

Мой поезд давно ушел,

Осталось допеть припев.

Мои поезд давно ушел,

А сколько осталось лет?

Мой поезд давно ушел,

Никто не даст ответ.

Мой поезд давно ушел,

И не о чем жалеть.

Мой поезд давно ушел,

Осталось припев допеть.

Мой поезд давно ушел,

И память глядит ему вслед.

Мой поезд давно ушел,

Только, Храни Господь,

Детей моих от бед!

03.04.2003

МОЙ СВЕКР

Мой свекр, Аргам Левонович Григорян, был добрейшей души человек.Родился он в селе Малишка в Даралагязе. Было их четыре сестры и три брата.
Он был старшим братом после сестер. Жили они зажиточно.
Отец Левон - небольшого роста, с усами -был портным, а мать Арусяк – высокая, белокожая, красивая женщина – естественно, была домохозяйкой. Хватало ей работы дома: дети, куры, овцы, корова, ишак – в качестве домашней машины: на виноградник съездить, к роднику за водой, сено привезти. Да мало ли для чего нужен был этот трудолюбвый ослик?
Лелеяла мать одну заветную мечту: отправить старшего сына Аргама учиться в город, чтобы высшее образование получил. Долго молила она несговорчивого Левона, наконец, настояла на своем.
Отправили Аргама десяти лет от роду в Эривань учиться. Жил он у роственников, по ночам плакал, дом вспоминал, братьев и сестер. Время от времени Левон приезжал, привозил полную арбу продуктов, даров богатой земли Даралагяза: виноград, груши (знаменитые малишкинские), орехи, мед. Дорога была трудной, через горы, три дня добирался Левон до Эривани.
Окончил Аргам школу, потом сельскохозяйственный техникум, думал, что вернется в деревню. А потом решил в университет поступить на только что открывшийся юридический факультет. Учился он на отлично и успешно закончил.
Еще студентом встретил он врачиху по имени Виктория, интересную, с огромными светло-карими глазами, и женился на ней. Так всю жизнь с ней и прожил.

БАШ ДОХТУР

Аргам часто приезжал в Веди, где работала врачом Виктория. Он в то время учился в университете.
Однажды Викторию вызвали к больному азербайджанцу. И Аргам с ней пошел.
Осмотрела, послушала она больного, а он и говорит: «Хочу, чтобы мою голову баш дохтур послушал», указывая на Аргама. Аргам не растерялся, не стал разубеждать больного, что он не врач. Взял стетоскоп, приложил к голове, внимательно послушал и сказал: «Чох сагол.» ("Будь здоров.")
Больной был очень доволен. 
 

МЕРНУМЕС-МЕРИ

Однажды у моей свекрови начались сильные боли в животе. По всем признакам – «острый живот». Вызвали скорую помощь. Лежит свекровь, кричит от боли: «Вай, мернумем!!!»( ой, умираю!!!)
Мавру было тогда четыре года. Был он спокойный тихий малыш, играл сам с собой. Слушал он, слушал, как кричит мать, и говорит ей:
Мернумес – мери. Эл инчи ес горум? ("Умираешь, так умирай. Чего же кричишь?")

 

СЕВ КАМПЕРТ

Мой свекр часто ездил навещать свою мать, брата и сестер в Малишку. Покупал разную снедь, печенье и конфеты для племянников. Было это в пятидесятых годах, племянники были маленькие. Купили для них шоколадные конфеты. Приехали в Малишку, раздали всем гостинцы. И вот входит старший сын брата Самвел и плачет. В чем дело?  Оказывается, развернув обертку конфеты, он увидел темную шоколадку, которую до этого дня не пробовал, и решив, что что-то не так, пустился в рев: «Ес сев камперт чем утели!!!» ("Я черные конфеты не ем!!!")
 

ТРУП В ПОДВАЛЕ

В подвале нашего дома всегда были разные съестные припасы: масло топленое в глиняных кувшинах - карасах, сыр «хорац панир»( вид сыра), "хавурма"( мясо) в глиняных горшках. На полочках висели гроздья винограда, а на шпагате – подвязанные груши, яблоки в ящиках, на полках банки с вареньем, компотами, дошапом (сахарным сиропом).
Осенью свекр наполнял большой ларь арбузами, где они хранились в опилках до самого Нового года. И, конечно, стояли штофы и карасы с разными винами и уксусом. Все это присылал нам из Малишки его брат Гарегин и сестра Кима. А в Малишку посылалась одежда, мебель, различная утварь и городские деликатесы.
Обычно, раз в два-три года,  осенью свекр нанимал одного маляра, который красил крышу и дворовой балкон.
Маляр был маленького роста с большими усами и похож был на мышку из мультика «Цула и Цурцула». Выпить он был очень не дурак. Свекр доверял ему ключи от дома, так как он был очень честный человек. Приходил маляр днем, когда все были на работе, красил крышу, а потом спускался в подвал и сам там выпивал и закусывал.

Однажды Мавр пришел домой и за чем-то спустился в подвал. Открывает дверь и видит – в полутьме подвала лежит на полу человек и не шевелится. В чем дело? Что за труп? – сразу подумал молодой медик.
Оказывается, маляр, закончив работу, спустился в подвал и там так напился, дегустируя вина, что уснул, в доску пьяный, прямо на полу. 

 

ДЕРЕНИК

Столяр Дереник, молодой парень с туповатой внешностью и очень застенчивый, приходил к нам домой, когда нужно было что-то починить. Сделал он нам и стенные шкафы для верхней одежды в прихожей. Работал он на пол-ставки в поликлинике моей свекрови.
Однажды, когда Дереник установил шкафы в прихожей, моя свекровь, нарушая субординацию, решила угостить его вином. Достала графин из кухонного шкафа и налила ему полный стакан.
- Пей, Дереник! – сказала она, как всегда, командным тоном.
- Спасибо, доктор джан, не хочется.
- Нет, пей, это хорошее вино, - сказала свекровь, долила стакан и заставила Дереника выпить все до дна.
Когда мы все вернулись с работы домой, нам очень понравились стенные шкафы, установленные Дереником. Моя свекровь рассказала, что она проявила высшую степень гостеприимства и угостила парня вином. Но он так стеснялся, что с трудом выпил стакан вина.
- Какого вина?- удивился свекр. – Вино в подвале, в графине – уксус.

 

ПОРОСЕНОК

Под Новый год мой свекр всегда покупал живого поросенка. Однажды принес он поросенка в мешке прямо домой, а не в подвал, и положил в ванной комнате.
Норик поинтересовался, что в мешке и уунал, что в немживой поросенок.
- Вика, хочешь, я покажу тебе фокус? – сказал он трехлетней сестренке и повел ее в ванную комнату.
- Садись на этот мешок, - приказал он.
Вика с размаху плюхнулась на мешок, и поросенок завизжал что было мочи. Вика, страшно испугавшись, завизжала еще сильнее, чем поросенок.
На этот истошный визг и хохот Норика мы все вбежали в ванную комнату.
Вику еле успокоили, визжащего поросенка спустили в подвал, а Норику дед хотел залепить шлепку, но бабушка, папа и мама стали стеной и не пустили.
Это был единственный случай, когда Норик чуть не попробовал, что такое шлеп.

 

ШУТКА

Однажды мы путешествовали на теплоходе «Тарас Шевченко» из Батуми в Одессу и обратно с дальним родственником Мавра Рафиком. Был он молод, не женат и ужасный балагур.
На верхней палубе теплохода находился бассейн, и дети и взрослые целый день в нем плескались и загорали в шезлонгах.
Постоянными посетительницами бассейна были несколько польских девушек, с которыми Рафик откровенно флиртовал, надеясь, что какая-нибудь из них клюнет.
Рафик донимал Вику, которой было 5 лет, своими шутками: таскал за щечки. Дразнил. Особенно Вика злилась, когда он, подкравшись сзади, стягивал с нее плавки.
И вот одняжды, когда Рафик, стоя напротив девушек, принимающих в шезлонгах солнечные ванны, интенсивно развлекал их своей болтовней, Вика подошла тихонько сзади и рывком стянула с него плавки. Дальше последовала немая сцена...

 

ОДЕССКАЯ ТОЛКУЧКА

После возвращения из круиза по Средиземному морю в Одессу на теплоходе «Грузия», мой свекр и свекровь решили побывать на знаменитой одесской толкучке. Как говорили одесситы, на ней все можно было купить, даже атомную бомбу.
Итак, рано утром, кажется в шесть часов, они поехали на толкучку. Пока ходили по рядам, моей свекрови захотеось в туалет. Она пошла искать его и увидев деревянную будку и очередь к ней, примерно стала в очередь. Когда очередь дошла до нее, она вошла в будку и очутилась перед небольшим столом, за которым сидел милиционер.
- Имя, фамилия? За что привели?
- Меня не привели, я сама пришла, - удивленно сказала свекровь.
- Гражданочка, вы кто? Сюда приводят нарушителей торговли, подозрительных типов, проституток, мошенников. А вы зачем пришли?
- Я думала, это очередь в туалет...

 

МОЯ СЕМЬЯ И ДРУГИЕ ЗВЕРИ

Мы очень любим животных, особенно Вика. Поэтому заглавием этого этюда я взяла название замечательной  книжки английского ученого-натуралиста  Джералла Даррела.
Читала я ее вслух всей моей семье, и мы от души хохотали.
Какие только животные ни жили у нас в доме.
Вначале были рыбки. Ими увлекался Мавр еще в студенческие годы.
На смену им пришли птички: волнистые попугаи и канарейки. Попугаи были очень шумные – когда мы разговаривали, они старались перекричать нас. Они любили плескаться в ванночке с водой, разбрызгивая воду. Разгрызая пшено, скорлупки расшвыривали по клетке и на пол. В общем, это были беззаботные хулиганы. Однажды один из них улетел, и за ним долго гонялись стаи воробьев. Обратно он не вернулся. Вика долго его оплакивала.
На смену попугаям пришел ежик. Он целый день где-то отсыпался, а ночью выходил на прогулку, громко топая по паркету. Это был молоденький ежик, и иголки у него были эластичные и не такие жесткие, как у взрослых ежей. Его режим дня не совпадал с нашим, и пришлось отдать его другим.
Была у нас пара хомячков. Купили мы их в Москве на Птичьем рынке, куда нас заставила пойти Вика с целью купить собачку. После длительных уговоров она согласилась на пару светлобежевых пушистых хомячков.
Привезли мы их домой с большим трудом: в аэропорту не пропустили Вику с клеткой. Благодаря тому, что любители водки не перевелись, хомячки были доставлены на борт служащим аэропорта и дожидались нас на наших местах.
Но горькая учать постигла хомячков: один свалился с балкона, и его тут же съела дворовая кошка. Другой погиб на Севане – залез на веранде под щель в плинтусе и не смог вылезть.
Но пределом наших мечтаний была собачка!

 

ФУНТИК

Это был очаровательный беленький щенок-шпиц.
Подарил его нам наш нижний сосед Аршавир Григорьевич, у которого ощенилась собака.
Фунтик был любознательный и очень резвый щенок. Мы его очень любили за его общительный и веселый нрав. Дедушка относился к щенку нейтрально. Иногда подкармливал его мясом за обедом. Но тата-Вика его терпеть не могла, как и всех наших животных. После длительных дебатов победила тата, и Фунтика отправили в Малишку.
Очутившись на свободе, он гонял кур, залазил в вольер к кроликам и в конце концов его привязали во дворе на веревку, как дворового пса. У Фунтика был свободолюбивый характер, и однажды он оборвал веревку. Свобода опьянила его и, будучи в обиде на хозяев, он выбежал за ворота и попал под проходящий мимо грузовик.
 

КИЧИ БОБО

Возвращаясь из Венгрии, мы остановились на несколько дней в Москве. С твердым намерением купить собаку, мы отправились на Птичий рынок. Все собаки нам очень нравились: и очаровательный рыжий колли, и грациозные королевские пудели и тупорылые щенки бульдогов. Наконец, мы остановили наш выбор на лупоглазом курносом рыжем щенке породы пекинес.
Договорились с продавцом, что возьмем щенка перед отъездом, так как жили в гостинице Россия.
Назвали его Кичи Бобо, что по-венгерски означает «маленькая кукла». Провезли мы его в сумке. Был он всего лишь месячный, справлял свою нужду там, где ему приспичит, кушал очень мало. Как аристократ, любил поваляться на подушках.
С самого начала он не поделил диван со свекровью. Он очень любил понежиться на диване. Но диван был приватной территорией моей свекрови, и каждый раз она его брезгливо вышвыривала с дивана. Вел себя Кичи Бобо с достоинством и никогда не лаял.
Мой свекр удивлялся: что за собака, что не лает?
К тому же, с него лезла шерсть, и приходилось его каждый день вычесывать, а ковры пылесосить.
Последней каплей, переполнившей терпение старших, стало то, что весной Кичи стал в открытую заниматься онанизмом. Для этого подходили любые ноги. Эту пошлость уже не стерпел и дед, и Кичи отдали нашим знакомым.
Жили они на втором этаже собственного дома, на первом жил другой брат. Утром его выпускали во двор, где он околачивался целый день в поисках, где бы ему помягче устроиться. Однажды после опрыскивания винограда медным купоросом, Кичи то ли облизал, то ли съел опрысканную травинку, отравился и сдох.
Его гибель была большой трагедией для Вики. Она его долго оплакивала. Написала письмо нашим хозяйкам в Батуми, описывая свое горе.- Я потеряла своего друга. - писала она, – Я не могу себе простить этого. Я, как олень без сердца.
Прочтя это письмо, Мавр решил во что бы то ни стало (имея в виду сопротивление его матери и наши скандалы по этому поводу) купить для Вики собаку.

 

БОНИ М.

Уехав в декабре в командировку, Мавр должен был вернуться к Новому году.
За две недели до своего возвращения он в сумке переслал нам с одним пассажиром сюрприз.
Когда мы дома открыли сумку, в ней сидел очаровательный черный курчавый клубочек, похожий на собачку.
Какая прекрасная игрушка!
Собачка оказалась живая. Это был 20-дневный карликовый пудель. Весь черный. Он был такой пушисто-кучерявый, что не понять было, где голова, где хвост, пока он не пописил.
Нашему восторгу не было предела! Нашу радость не омрачили даже упреки моей свекрови, что это я все подстроила, уговорила Мавра купить собаку. Хотя видит Бог, я никакого участия не принимала, так как мне доставались только уборка за щенками, их кормежка и постоянные упреки.
Бони М (Маврович) была самкой, очень ласковой, резвой, игривой. Обожала детей и Мавра. За мной ходила по пятам, выпрашивала сладкого. К деду относилась с уважением – никогда не грызла его тапочек и туфель. Бабушки откровенно сторонилась и даже туфли ее обходила стороной. Особенно после того, как была отшвырнута бабушкой с такой силой, что пролетела из прихожей через всю столовую (метров 6-7). Наши же туфли нещадно грызла в знак большой любви к нам. У моих туфель любила перегрызать перепонки.
Бони была очень верной собачкой. Справив свои потребности во дворе, она стрелой неслась домой. Ухаживаний соседских псов не принимала, и, стоило ухажеру подойти к ней, как она неслась со всех ног домой и залезала под диван.
Любила поспать у Вики в ногах под одеялом. Обожала виноград и сахар. Стоило сказать «Бони, сахар!», и она стрелой неслась на кухню к шкафу, где стояла большая жестяная коробка с сахаром.
Когда не стало Мавра, Бони плакала настоящими слезами, лизала Вике ноги, тихо скулила. Когда я открывала шкаф, обнюхивала костюм Мавра. В черной шерсти Бони стала заметна седина.
Прожила она у нас 8 лет, и расстались мы с ней только, когда увидели, как Ритуля, кушая куриную ножку,  дает полакомиться и Бони. 
Отдали мы ее в хорошие руки, но никогда не ходили ее проведать. Это было бы очень тяжело и для нас, и для Бони.